— Тебе не врут, — сглотнул я горький ком в горле, пытаясь говорить уверенно и ровно.

— Силюсь вспомнить, а в голове пустота, — ее подбородок задрожал, и Настя посмотрела на меня с упреком. — Почему я ничего не помню, Сережа?

Ее голубые глаза, еще воспаленные и больные, расширились в страхе. Пальцы вцепились мне в руку. Ее взгляд забегал туда-сюда, и жена задышала учащенно. Ее веки разбухли от слез. А мне стало так ее жаль.

До ломоты за ребрами!

— Не плачь, малышка, — подался я к ней ближе и аккуратно прижал девушку к себе, стараясь говорить без внутреннего надрыва и уверенно. Передать ей хоть бы толику своей силы.

— Мне страшно, Сереж. В голове все перепуталось. И мысли кипят в черепной коробке такие странные. То злость. То отчаяние. То надежда глупая. То ужас, что все вы просто тянете время! Я лежу тут уже два часа. Два, ты понимаешь? И все это время меня кормят байками из склепа, почему я не могу увидеть свою дочь. А мне плевать на все! Покажите мне ее! Иначе клянусь, я разнесу эту клинику к чертовой матери, ясно?

— Ясно, детка, — улыбнулся я, поражаясь силе духа этой хрупкой девушки.

А еще понимая в очередной раз, что в другую я бы так эпически не вмазался. Только в эту.

Исключительно в эту.

Я оставил ее на несколько секунд, чтобы отдать приказ. А уже через пять минут санитарка осторожно вкатила в палату кувез, в котором спала безмятежным сном наша дочь.

Жена замерла, по-детски прижимая кулаки к губам. А я видел, как из ее глаз потекли слезы. Я сам бы поступил так же, если бы мог. Потому что не было на свете ничего прекраснее той, что мы создали вместе с Настей — девочки с пухлыми щечками и длинными ресничками, которые прямо сейчас подрагивали во сне. Ее крохотные пальчики шевелились, будто бы она пыталась ими прихватить что-то очень для нее важное.

— Как ты ее назвал? — прохрипела Настя.

— Кира. Как ты и хотела.

Она протянула руку и всего один раз прикоснулась подушечкой указательного пальца к маленькому носику. Будто бы не верила, что эта крошка реальна, а не плод ее фантазии. Всхлипнула громко, пытаясь взять себя в руки. А затем окончательно сорвалась.

Ее накрыло. Плотно. С головой. Облегчение, страх, любовь и отчаяние. Все сразу, и я, как никто, ее понимал.

— Настя, ну все, — попытался обнять я жену, но ее трясло так сильно, что датчики, прикрепленные к ее телу, оглушающе взвыли.

В палату тут же вбежала лечащий врач моей жены. А та, понимая, что у нее сейчас заберут ребенка, зарыдала еще горше.

— Нет!

— Настя, успокойтесь. Вам нельзя нервничать. Нельзя напрягать организм.

— Нет! — сорвалась жена на крик.

— Успокоительное, — отдала четкий приказ доктор. — Внутривенно.

— Не надо! Сережа! Помоги мне! Останови их! Нет!

Спустя секунду ее голос стих. Спустя еще одну — она измоденно опустила веки, до последнего следя за тем, как из палаты увозят нашу дочь. Тянула к ней руку. А затем провалилась в спасительный сон. Когда же она окончательно потухла, врач постаралась объяснить мне причину этой вспышки. Заверял, что все это временное явление.

Что сознание Насти проймется. Однажды...

Что спутанность мыслей, провалы в памяти и излишняя эмоциональность — это нормально в ее ситуации. Что специалисты обязательно ей помогут встать на прежние рельсы. Что она сильная, смелая и молодая, а потому обязательно вернется ко мне такой, какой была прежде.

Но главное — ей нужен покой.

А у меня от этих слов внутри все горело диким, адовым огнем. И я ненавидел себя за то, что стал причиной всех этих испытаний, которые выпали на долю Насти. Но на другом плече у меня всегда сидел дьявол, и он нашептывал мне совсем другие мысли.

Приятные. И утешительные.

О том, что Насте повезло. И о том, что она бы умерла, если бы рядом с ней в родах оказался не я, а какой-то ширпотребный мужик. Что эта гребаная эмболия случилась бы с ней в любом случае. Не сейчас, так в будущем, когда бы она забеременела от другого. Но ее бы не спасли просто потому, что рядом бы не было меня — того, кто нагнул весь мир, но переломал руки самой Смерти с чертовой косой, что схватила своими когтистыми лапами мою женщину и попыталась у меня ее украсть.

И теперь время шло.

День тлел. За ним приходил новый.

И моя Настя потихоньку, осторожными шажками, но шла на поправку. Ее оставляли в сознании все дольше и позволяли побывать в компании Киры все чаще. Мало-помалу высохли слезы. Медленно, но все же сходили синяки с ее нежной кожи. Все чаще на ее осунувшемся лице появлялась улыбка.

Всегда в адрес дочери.

Никогда для меня.

А спустя неделю доктор разрешил и даже настоял на общении Насти с более широким кругом лиц, дабы осторожно начать ее социализировать после пережитого. Первой в клинику нагрянула Алиса Ковалевская, кудахтая вокруг подруги, как настоящая курица-наседка. После нее приехал Лисс. За ним Борзов. А там уж очередь подошла и к моим родителям.