Вот и теперь перспектива дальнейшего выноса мозга как никогда маячила перед ним во всей своей безобразной красе.

Сразу после, как госпоже Панариной выдали убойную дозу успокоительного, мой папаша попытался меня обработать и дожать. Мол, ну как же так? Это же твоя мать. Ко-ко-ко...

А я вежливо попросил его отвалить.

Каков неутешительный итог? Меня наградили очередным «почетным» титулом:

— Я просто хотела помочь, Сережа! От чистого сердца! Мы же семья!

— Какая-то точечная у тебя тревога, мама...

— Ты жестокое чудовище! — очень натураллистично всхлипывала и подвывала мать, кося на отца и фиксируя, насколько еще можно прогнать всех под себя.

Я же только кивнул и коротко зафиналил эту милую семейную драму:

— Спасибо за комплимент, мама.

Конечно, она притащалась в клинику уже на следующий день. И продолжала исправно делать это, воркуя с Кирой под моим зорким присмотром. И вела себя почти прилично, лишь единожды фыркнув и сказав, что дочь мы назвали просто ужасно:

— Кира! Что за имя вообще такое? Плебейское же совершенно. Не могли дать что-то более утонченное и элегантное? Елизавета! Екатерина! Александра! София на худой конец! Но нет же...

— Не вздумай что-то подобное ляпнуть Насте, поняла?

— Каким же невыносимым ты стал, Сережа! — возмущенно зашипела она, а я лишь жестко усмехнулся.

— Да, именно так оно и бывает, мама. Людям категорически не нравится, когда с ними начинаешь вести себя точно так же, как они с тобой.

Примерно в таком напряженном ключе минула еще одна неделя. Хотя не сказал бы, что печали моей дражайшей матушки меня как-то особенно волновали. Она рвалась заменить Кире мать. Я же день за днем планомерно ставил ее на место. Жестко. Ультимативно. И совершенно не жалея ее хрупкую душевную организацию.

Мне было глубоко фиолетово на все, кроме жены и новорожденной дочери.

А выдохнул я только тогда, когда мне сообщили, что Настю наконец-то вывели из медикаментозной комы. Она пришла в себя и была готова переехать в стационар.

Где я смог бы ее увидеть...

Сергей

Мотор за ребрами снова забарахлил. Но я уже настолько привык к этому рваному, захлебывающемуся кровью биению, что совсем не обратил на него никакого внимания. Подумаешь, почти схлопотал сердечный приступ? Ну и что?

Живой же...

Но реальность перестала казаться мне одним сплошным уродливым черно-белым пятном. И в конце пресловутого тоннеля вдруг забрезжил яркий солнечный свет. Еще вчера я пер вперед в кромешной темноте. А теперь получил карту выхода из адского лабиринта.

Интересно, за что?

Или это дань Насте в кой-то веки?

Я этого не знал...

Но сейчас, когда я стоял перед реанимационной палатой, в которой лежала моя жена, я давал себе лишь одну установку: неважно, кому был выдан этот билет в счастье, Насте или мне — я не могу его похерить. В этот раз я обязан все сделать правильно.

Просто потому, что обещал это. В первую очередь — самому себе.

Я нервничал. Ладони вспотели. Конечности стали ватными и непослушными. Дыхание сбилось. А затем вовсе перешло на гипервентиляцию легких. Такое странное ощущение. Такое живое. Опьяняющее...

И я толкнул дверь.

Но вновь растерялся. Как и в каждый раз, когда смотрел на нее из стерильного бокса через стеклянное ограждение. Настя лежала на больничной койке такая хрупкая, почти эфемерная. Казалось, коснусь ее, и она рассыплется. Бледная до синевы, с темными кругами под глазами, с желто-фиолетовыми кровоподтеками.

Словно бы ее кто-то жестоко избил.

Я сделал шаг в палату и замер. Настя не вздрогнула, когда за моей спиной с тихим щелчком закрылась дверь. Она слепо смотрела в окно, чуть нахмурившись и покусывая потрескавшиеся губы.

— У меня так сильно болит голова, знаешь? Кажется, что еще чуть-чуть и она просто лопнет, — прошелестела она едва слышно и наконец-то повернулась ко мне. Медленно и осторожно, чуть щурясь от тусклого февральского солнца.

Я ринулся к ней, но у кровати замер, в нерешительности, не зная, как быть и что делать дальше. Как-то внезапно оробел, впервые с коротких штанчиков чувствуя себя до жути неуверенно. Огляделся. Сел на стул рядом с ней.

Тяжело вздохнул.

А затем все-таки протянул руку и подхватил ее невесомую ладошку. Максимально осторожно переплел наши пальцы. А там уж не выдержал и прижался губами к ее тонкому запястью, чувствуя, как меня изнутри взрывают эмоции.

И боль.

— Настя...

Она не дала мне закончить мысль. И я ее тут же потерял.

— Наша дочь, Сереж? Где она? Она родилась?

— Да...

— Я ничего не помню, — ударила она себя по виску тыльной стороной ладошки и всхлипнула. — Скажи, что мне не врут и она в порядке!