— Ты мне днем и ночью твердишь, Жюст, я тебя жду, ничего, кроме тебя, да, ничего, ты так утверждаешь, ни музыки, ни газет, ни книг, ни говорить, ни слушать, ни даже смотреть на что бы то ни было, вот что ты говоришь, я это не придумал, и вот, когда я прихожу, что же я вижу? В квартире пусто, в коробке пусто, мадам забыла, что у нее туфли на ногах, мадам срочно ушла, каждый знает, что на нее можно положиться, она обожает оказывать услуги, обожает заниматься чужими проблемами!

Я плачу, и чем больше плачу, тем больше Жюст кружит по комнате, тем больше растет его гнев, пухнет, затапливает его. Он выдвигает все новые гипотезы, я его уже не узнаю.

— А твои красивые платья, все эти наряды, может, я должен понимать, что это и есть та причина, по которой ты так мало торопишься найти работу? Может, у тебя и так уже есть чем заняться во второй половине дня?

Он открывает шкаф, вытаскивает мои юбки, блузки, ворохом бросает их на пол, топчет, о, если бы только я могла поведать ему мою правду, прямо тут, в одну секунду, чтобы он понял, чтобы усвоил информацию: он ошибается насчет туфель, насчет шмоток и насчет второй половины дня. Ошибается на мой счет, и мне страшно. Неужели это Жюст говорит со мной? Эти блестящие глаза, эта выпяченная челюсть — это Жюст?

— Бога ради, — делаю я последнюю попытку, — только не это, ты ошибаешься. Только не это недоразумение — столько неприятностей из-за пары туфель.

— Просто пара туфель, — говорит он, передразнивая меня. — Ну ладно: просто встреча. Просто день. Здесь пока все нормально. До твоих ног в крови. Про них ты тоже забыла. А я вижу потаскуху, которая предпочла мучиться, но покрасоваться с моим подарком на ногах! Я вижу мелкую лгунью, да, отъявленную мифоманку, которая месяцами ломала комедию одинокой души. Один раз, всего один-единственный раз я неожиданно вернулся и вот. Как я был наивен. Я тебе верил.

Он приближается ко мне, наклоняется, а я сгибаюсь, сминаюсь, мое горло сдавлено, голос ломается, что надо делать, чтобы заговорить?

— Разумеется, тебе нечего ответить: все и так сказано, — продолжает Жюст, схватив свою спортивную сумку. — Я иду боксировать, мне сегодня надо по чему-нибудь врезать как следует. Что-нибудь расколошматить.

И как раз этот момент выбирает телефон, чтобы зазвонить. Пронзительный звук проходит сквозь комнату, сквозь наши тела, обращенные лицом друг к другу, сквозь наши неподвижные взгляды. Жюст цепенеет; на его плече сумка, у ног на груде одежды и вешалок валяются туфли. Звонки следуют один за другим: два, три, четыре, пять. Обычно Жюст бросается к телефону и срывает трубку. Но сегодня все не как обычно.

Он сам не свой, снимает сумку и садится на стул. Включается автоответчик, высвобождая бархатный голос. «Аньес, — говорит Франсуа, — мне захотелось снова поговорить с тобой. Поблагодарить тебя за время, проведенное вместе. Это было очень, очень приятно. Думаю, мы еще можем многое сказать друг другу, многим поделиться».

Пауза. Его дыхание на другом конце провода смешивается с потрескиваниями стула под Жюстом. «Я ушел слишком быстро, — продолжает голос Франсуа, — мне следовало тебя проводить. Чтобы заслужить твое прощение, я позвоню, как только вернусь. Буду в отъезде до конца недели. Целую тебя».

Жюст все еще качается, стул скрипит, этот ужасающий скрип стали по стеклу, вычеркнутое стекло, вычеркнутые цвета, разреженный воздух, бархатный голос Франсуа, разве я виновата, что у него бархатный голос? Мое тело сдавлено, забетонировано. «Целую тебя», — сказал бархатный голос. Глаза Жюста вонзаются в самую сердцевину моего существа, глаза пустые, больные, белки глаз на черной коже, вонзенный в меня незрячий взгляд, в его мозгу крутится какой-то фильм, у корней волос выступает пот, кошмары возвращаются, если только не кричать на помощь, но голос пресекается, тело превращается в мумию, на помощь, можно ли еще убить что-то уже мертвое?

Он встает. Распрямляется, усталые плечи, подходит к окну, а потом — бам! Удар головой, звон разбитого стекла, осколки и кровь, крик, его все еще напряженный затылок сквозь стекло, кровь на его темной коже, реки крови, стекающие по его голове и щекам, боевая раскраска, гражданская война, можно ли убить что-то уже мертвое? Я бросаюсь к нему, протягиваю руки, но он хватает меня за волосы, обдает меня своим напитанным кровью дыханием, обдает своим безумием. Все из-за тебя, дрянь этакая, гнусная маленькая шлюха! И он отшвыривает меня в другой конец комнаты, Жюст, мой Жюст, мой единственный мужчина отшвыривает меня со всей силы, я всего лишь мертвый груз, дряблый комок белья, но этого ему мало, он снова подходит ко мне и, сграбастав за шкирку, тащит в ванную, прижимает мое лицо к зеркалу, вдавливает в него: смотри, Мамочка, смотри, что ты наделала, посмотри на нас!

Боль в моем черепе, боль в моем теле, это ничего, это только сердце рушится и разбивается, это только мой живот бормочет бога ради, это только моя жизнь падает и куда-то проваливается, все исчезает и уничтожается.

Мой рассудок скользит по бесконечному склону, на что-то натыкается, подскакивает. Меня обволакивает, сковывает туман, цвета исчезают, вместо них появляются черные и серые тени, неясные формы, заторможенные движения. Из дальнего далека доносятся какие-то звуки, проникают в мое сознание. Больше нет ни холода, ни тепла, я витаю точно посредине между болью и облегчением. Может быть, я умерла, наконец? Я витаю над морем крови.