Шрифт:
— Боя не будет, — говорю я.
Секунду никто ничего не понимает. Потом вспышки начинают щёлкать так, что в глазах рябит, кто-то роняет телефон, а Кувалда поворачивается ко мне и приподнимает бровь.
— У меня парез отводящего нерва, — говорю я, и голос у меня, как ни странно, не дрожит. — Когда я смотрю налево, я вижу вас всех по два раза. Четыре месяца я это скрывал. Три дня назад меня не допустила к бою врач лиги Вера Николаевна Соболева. Единственный врач, который за пять лет догадался попросить меня посмотреть налево. За это её отстранили. А вчера мне подписали допуск за пять минут. И за конверт.
— Марат шутит! — Крылов вскакивает и улыбается, а глаза у него бегают. — Денис, выключай эфир! Технический перерыв!
— Не могу, Вадим Петрович, — говорит Денис, не поднимая головы от ноутбука. — У нас прямой эфир, нас вся страна смотрит.
И нажимает пробел.
На огромном экране у нас за спиной вместо наших рож появляется кактус в кружке с отбитой ручкой. Потом стол. Потом Крылов с конвертом. И на весь зал, через все колонки, его довольный голос:
«Держи, Олежа. Как договаривались».
Тарасов в первом ряду замирает с канапе у рта.
«Кувалда уложит его во втором раунде, зал будет орать, а на реванше соберём ещё больше».
Кувалда медленно поворачивает голову и смотрит на Крылова. Очень медленно. Я бы на месте Крылова уже бежал.
«Отстранённая докторша, которая спит с пациентом...»
Я смотрю в последний ряд. Вера больше не сидит, сцепив пальцы. Она стоит у стены, выпрямив спину, и смотрит прямо на сцену, не опуская глаз. И я, честное слово, никогда в жизни ничем так не гордился.
Крылов бросается к ноутбуку. Малыш встаёт у Дениса за спиной, просто встаёт, с чашкой кофе в руке, и Крылов как-то сразу передумывает. Тарасов бочком пробирается к боковому выходу, роняя канапе, но камеры ведут его до самой двери. Сомов поднимается, белый как стена, и говорит в микрофон, что пресс-конференция окончена, а дальше с этим будет разбираться федерация. Журналисты облепляют Крылова так, что его самого уже не видно, видно только лысину Сомова, который пытается его оттуда вытащить.
Кувалда встаёт, обходит стол и останавливается напротив меня. Протягивает руку, широкую, как лопата.
— Я с одноглазым драться не буду, — говорит он. — Меня потом пацаны засмеют. Вылечишься — жду. По-честному.
Я жму его руку и спрыгиваю со сцены.
Иду через весь зал, через журналистов и камеры. Кто-то суёт мне в лицо микрофон, я вежливо отодвигаю его ладонью. Вера стоит у стены в своём зелёном платье, и губы у неё дрожат.
— Ты подписался «допущенный», — говорит она. — Я весь день думала, что ты пойдёшь драться. Я чуть с ума не сошла, Барсуков.
— Так я и есть допущенный. Тарасов же подписал. Просто я этим допуском не воспользуюсь.
— Какой же ты дурак.
— Мама сегодня утром то же самое сказала.
И я целую её. Прямо там, у стены, при всех камерах, в прямом эфире на всю страну. Вспышки щёлкают так, что светло даже с закрытыми глазами. Пусть фотографируют.
Из зала мы сбегаем через служебный ход, мимо кухни, где что-то жарят на весь коридор, и влетаем в грузовой лифт. Двери закрываются, и я прижимаю Веру к стенке, обитой железом. На спине у платья молния, и под моими пальцами она ползёт вниз как-то сама. Вера охает мне в губы, цепляется за мою рубашку и отрывает пуговицу, и та звякает об железный пол. Подол ползёт вверх по её бедру, Вера закидывает ногу мне на пояс, и я напрочь забываю, что лифт грузовой, медленный и в углу у него висит камера.
На втором этаже лифт останавливается, и двери разъезжаются. За ними стоит повар в белом колпаке, с огромной кастрюлей в руках.
Мы смотрим на него. Он смотрит на нас. На расстёгнутое платье, на мою рубашку без пуговицы.
— Заходите, — говорю я.
Повар секунду думает, потом заходит и встаёт к нам спиной. Весь путь до первого этажа он держит кастрюлю и деликатно смотрит в потолок, а Вера утыкается мне в грудь и трясётся от беззвучного смеха.
— Поехали домой, Барсуков, — шепчет она, когда повар выходит со своей кастрюлей. — Я тебя наконец, как следует осмотрю.
Глава 10
Глава 10
Осматриваю я его до самого утра. Тщательно, по всем правилам, с перерывами на чай и мамин чак-чак, который оказывается таким вкусным, что к рассвету в банке остаются одни крошки.
Через неделю всё, что казалось концом света, умещается в несколько новостей. Сомов звонит мне в понедельник в восемь утра и таким голосом, будто сам не спал с пресс-конференции, просит вернуться на работу. Тарасова лига выгоняет, и федерация уже разбирается с его лицензией. Крыловым занимаются люди без чувства юмора и в форме. А Денис теперь возглавляет медиаотдел и по такому случаю купил себе вторую кепку. Тоже розовую.