Шрифт:
— Никто не зайдёт, я уверен. А камеры тут не работают с девяностых.
Больше я ей возразить не даю.
Я опускаю её на маты. Они холодные и пахнут резиной, а она горячая, и кожа под моей ладонью покрывается мурашками, когда я задираю на ней свою футболку.
Под ней ничего нет. Она примчалась ко мне через весь город в моей футболке на голое тело, и от этого у меня окончательно сносит крышу.
Я стягиваю с неё футболку и отбрасываю в сторону. В свете дежурной лампы Вера вся светлая, только засос на шее темнеет. Мой. Я целую её медленно, будто впереди у меня не бой через две недели, а всё время мира. Плечо с родинкой. Ключицу. Грудь. Она выгибается мне навстречу и тихо, сдавленно стонет, и этот звук улетает под высокий потолок, а пустой зал возвращает его эхом.
Её джинсы сопротивляются так же, как в прошлый раз мои. Вера смеётся, помогает мне, ругается на заевшую молнию, и смех у неё обрывается, когда я целую её живот, ниже пупка, и её пальцы впиваются мне в волосы.
С плаката на стене на нас смотрю я сам, прошлогодний, со зверской рожей и региональным поясом.
Вера тянет меня к себе. Её маленькие ладони скользят по моей спине, ещё мокрой после тренировки, её колени обнимают мои бока. Сегодня я не держу свой вес на локтях и не берегу её, как фарфоровую. Ей это не нужно. Ей нужен я, весь и сейчас, и когда между нами наконец не остаётся ничего, она выдыхает моё имя мне в губы, а зал отзывается эхом.
Маты под нами поскрипывают. Я касаюсь головкой члена её нежной киски и проникаю внутрь. Я двигаюсь медленно, потом быстрее, а Вера смотрит мне прямо в глаза, не моргая, и я не могу отвести взгляд. Её дыхание сбивается, ногти оставляют у меня на спине горячие полосы. В какой-то момент она кусает меня за плечо, чтобы не кричать, а потом всё равно кричит, и эхо гоняет её голос от ринга до раздевалки.
Её дрожь проходит через меня насквозь. Меня накрывает следом, и на несколько секунд я не вижу вообще ничего. Ни одним глазом, ни другим.
Потом мы лежим на матах, накрывшись моей курткой. Вера пристроила голову у меня на плече и осторожно водит пальцем по скуле, где наливается синяк от Малыша.
— Красивый будет, — говорит она. — Фиолетовый с жёлтым. Как у меня на бедре.
— Парные, значит, — говорю я, и она смеётся.
Потом долго молчит.
— Вчера я написала тебе «не ходи», — говорит она в потолок. — И стёрла. Решила, что не имею права. Я больше не твой врач, Марат, я ничего не могу тебе запретить. Но сказать могу. — Она поворачивается и смотрит на меня. — Не выходи на этот бой.
Я ничего не отвечаю. Не потому, что не хочу. Потому что не знаю. Вера ждёт, потом вздыхает и утыкается носом мне в шею. Больше она ни о чём не спрашивает.
Телефон на лавке вибрирует. Я дотягиваюсь до него, не выпуская Веру.
Денис.
«Барс, я сегодня, когда снимал контент, кое-что записал. Не про тебя. Про Крылова и Тарасова. Тебе надо это увидеть. И твоей докторше тоже».
Глава 8
Глава 8
Марат читает сообщение, и я чувствую, как у него под моей щекой каменеет плечо.
— Кто там?
— Денис, из медиаотдела. Пишет, что записал что-то про Крылова и Тарасова. — Он уже набирает ответ одним пальцем. — Пусть едет сюда и показывает.
Одеваемся мы как на пожар. Мои джинсы почему-то оказываются под рингом, одна кроссовка у раздевалки, вторая вообще неизвестно где. Марат находит её в ведре с бинтами и протягивает мне с таким серьёзным лицом, будто вручает медаль.
Денис приезжает через двадцать минут. Марат щёлкает рубильником, и под потолком с треском загораются прожекторы. Я зажмуриваюсь от света и только тут понимаю, что футболка на мне надета наизнанку и бирка торчит прямо под подбородком.
В дверях стоит худой парень в розовой кепке и с телефоном на палке. Я его узнаю. Это его я в первый день выгнала из кабинета вместе с камерой.
— Денис, — говорит он и зачем-то протягивает мне руку. — Медиаотдел. Вы меня тогда выставили, помните? Правильно, кстати, сделали.
Он садится на скамейку и долго не может попасть пальцем в нужный файл. Руки у него трясутся.
— Утром я снимал Барса у Тарасова, — говорит он, не поднимая глаз. — Крылов потом отправил меня за кофе, а телефон остался на подоконнике, на штативе. Я забыл выключить запись. Нашёл её только вечером, когда монтировал.
Он поворачивает к нам экран.
В кадре крупно мой кактус. Мой грустный кактус в кружке с отбитой ручкой, а за ним, чуть размытые, мой стол, Тарасов в своём поло и Крылов. У меня противно сжимается в груди. Это мой кабинет, и в нём сейчас происходит что-то мерзкое.
Крылов кладёт на стол конверт.
«Держи, Олежа. Как договаривались».
«Вадик, он же у тебя налево не видит, — Тарасов шуршит конвертом, заглядывает внутрь. — Я не слепой. Если его в клетке...»
«Ты подписал, что видит. Значит, видит. Мне не нужен чемпион, мне нужен бой. Кувалда уложит его во втором раунде, зал будет орать, а на реванше соберём ещё больше».