Шрифт:
Мой кабинет встречает меня крошками от сушек на столе и живым кактусом. Я протираю стол спиртом дважды. На всякий случай.
Первым в восемь заходит Рома Малыш и ставит передо мной картонный стакан.
— Это вам, доктор, — говорит он торжественно. — Моя единственная чашка за сегодня. Отдаю. Цените.
Я ценю. Кофе отвратительный, сладкий до приторности, но я выпиваю его до дна, пока Малыш смотрит на меня с таким видом, будто отдал почку.
Вечером Марат встречает меня у клиники. За руль он теперь не садится, я запретила, так что стоит он у такси и выглядит так, будто собрался сообщить мне диагноз.
— Мама зовёт на ужин, — говорит он. — В субботу. Сказала, если я тебя не привезу, она приедет сама. С чак-чаком.
— Это угроза?
— Это предупреждение. Угроза будет, если ты откажешься.
Всю пятницу я пеку медовик. Последний раз я пекла его десять лет назад, ещё в ординатуре, и с тех пор, как выясняется, ничему не научилась. Коржи у меня то подгорают, то рвутся, крем течёт, Йод сидит на холодильнике и смотрит на всё это с глубоким сочувствием. К ночи медовик оседает набок, как пьяный. Я ставлю его в холодильник и решаю, что за ночь он, может быть, одумается.
Он не одумывается.
Пятый этаж без лифта. Марат несёт медовик, я несу себя, и к четвёртому этажу мне уже хочется лечь на ступеньки и вызвать скорую. На коричневой дерматиновой двери кто-то нацарапал ключом «БАРС». Я трогаю буквы пальцем, и у меня почему-то сжимается горло.
Дверь открывает маленькая женщина с мукой на щеке.
— Гульнара Ильдаровна, — говорит она и внимательно оглядывает меня с головы до ног. — Можно просто тётя Гуля. Ой, худая-то какая! Марат, ты её не кормишь?
— Мам, она врач, она сама кого хочешь накормит.
— Чем? Таблетками? — Тётя Гуля забирает у Марата медовик и заглядывает под крышку.
— Это медовик, я его всю ночь пекла, — зачем-то оправдываюсь я. — Он немного осел.
— Ничего. Главное, что своими руками.
Квартира крошечная, две комнаты и кухня. На стене ковёр с оленями. На серванте за стеклом медали, грамоты и фотография: мальчишка лет семи в шортах и в боксёрских перчатках размером с собственную голову смотрит в объектив ужасно серьёзно. Маратик. Я не могу оторвать от него глаз.
Стол на кухне накрыт так, будто ждали роту солдат. Эчпочмаки, румяные треугольники с дырочкой сверху. Чак-чак горкой. Чай с чабрецом в чашках с золотой каёмкой.
— Мясо для эчпочмаков никогда через мясорубку не крути, — говорит тётя Гуля и подкладывает мне на тарелку третий. — Только ножом, мелко-мелко. И в каждый, пока печётся, ложку бульона через дырочку. Тогда сочные будут. Ешь, ешь.
Я ем. Я ем так, как не ела со студенчества, а тётя Гуля смотрит на меня с удовольствием и расспрашивает обо всём сразу: где я выросла, почему пошла в медицину, сколько получаю и почему так мало, когда у меня последний раз был отпуск. Марат под столом держит меня за колено, и большой палец у него снова выводит круги, медленно, туда и обратно, отчего я давлюсь чаем.
Потом тётя Гуля режет мой медовик. Он разваливается на тарелке, как старый сугроб. Она пробует кусочек, долго жуёт и выносит вердикт:
— Сыроват. Но с душой.
— Мам, — говорит Марат.
— А что «мам»? Я правду говорю. Я же не сказала, что невкусно.
Под конец она вдруг становится серьёзной и смотрит на меня через стол.
— Вера, а глаз у него пройдёт?
— Скорее всего, да, — говорю я.— Через несколько месяцев. Мы будем смотреть каждый месяц.
— Ну вот, — кивает тётя Гуля, будто это решает всё на свете. — А он мне тут про баню.
В десятом часу она поднимается, снимает фартук и надевает пальто.
— Я к Розе на четвёртый этаж, — объявляет она. — У неё сериал до часу ночи и кошка рожает. Без меня никак. А вы оставайтесь, куда на ночь глядя. Бельё чистое в шкафу, постелите себе у Марата.
И уходит, прежде чем я успеваю открыть рот. Дверь хлопает. Я сижу красная до ушей и смотрю в чашку с чабрецом.
— Кошка правда рожает? — спрашиваю я.
— У Розы нет кошки, — говорит Марат. — У Розы есть только сериалы и попугай.
«У Марата» — это узкий старый диван в углу за сервантом, под ковром с оленями. Над диваном на гвоздиках висят его детские медали, и, когда Марат садится, они тихо звякают.
— Я на этом диване до восемнадцати лет спал, — говорит он. — Ноги уже тогда свешивались.
Я сажусь рядом, и диван под нами скрипит так, что, наверное, слышно на четвёртом этаже. Мы смотрим друг на друга и начинаем смеяться. Смеёмся долго, до слёз, уткнувшись друг в друга, а потом Марат перестаёт смеяться и снимает с меня кофту.