Шрифт:
«А Соболева? Она же шум поднимет».
«Кто её послушает? Отстранённая докторша, которая спит с пациентом. Проверку закроем по статье, чтобы её больше ни в одну лигу не взяли. Сомову тоже эфир нужен, подпишет».
Потом Тарасов долго хрустит сушкой, и запись кончается.
В зале тихо. Слышно, как в раздевалке капает душ.
«Спит с пациентом». Я смотрю на свои руки и чувствую, как горит лицо. Мне стыдно, хотя стыдиться тут должна совсем не я. И одновременно мне так страшно и так зло, что хочется разбить что-нибудь тяжёлое.
Марат стоит рядом белый, как простыня на моей кушетке. Желваки на скулах ходят так, что синяк от Малыша дёргается вместе с ними.
— Я его убью, — говорит он очень спокойно.
Вот это спокойствие пугает меня больше всего. Я хватаю его за руку обеими руками, как будто могу удержать.
— Не убьёшь. Ты его посадишь. Это взятка, Марат, и это подлог в медицинском документе. С этой записью в федерацию...
Марат не отвечает. Он смотрит на экран, где застыл мой кактус, и молчит, и я вижу, что он сейчас думает о чём-то своём. О чём-то таком, о чём не собирается мне рассказывать.
— Мне за это голову оторвут, — тихо говорит Денис. — Но я сегодня видел, как ты упал, Барс. Я вообще-то контент снимаю, а не похороны.
— Скинь мне, — говорю я. — Мне и больше никому.
— Барсу я всё отправил, пока ехал. И себе в облако закинул, и брату на флешку. Я не дурак, Вера Николаевна. — Он поднимается, поправляет кепку и уже у двери оборачивается. — И это... У вас футболка наизнанку.
Дверь за ним закрывается. Марат смотрит на меня, на бирку у меня под подбородком и впервые за весь этот кошмар улыбается.
— Поехали к тебе.
— А фотографии? Серая машина?
— Пусть хоть кино снимают, — он выключает прожекторы и снимает с гвоздика ключи. — Им недолго осталось.
Что это значит, он так и не объясняет.
Всю дорогу в такси он молчит. Только держит ладонь у меня на колене и большим пальцем выводит круги по джинсам, медленно, туда и обратно, и к моему подъезду я уже не помню ни про Крылова, ни про серую машину. Её, кстати, у подъезда нет. Или я её просто не замечаю.
Дома Йод встречает нас у порога, обнюхивает Марата, чихает и уходит с оскорблённым видом.
— В душ, — говорю я самым строгим голосом, какой у меня остался. — От тебя пахнет, как от всего зала сразу.
— Только с врачом, — отвечает он и стягивает с меня свою же футболку прямо в прихожей. Наизнанку, как была.
Ванна у меня крошечная, с синей шторкой в рыбках, и Марат в неё не помещается совсем. Он стоит под душем, пригнув голову, и вода разбивается о его плечи и летит брызгами во все стороны. Я залезаю к нему, и места не остаётся ни для чего, кроме нас двоих и пара.
Горячая вода после холодных матов такая, что у меня подгибаются колени. Я закрываю глаза. Марат выдавливает на ладонь мой гель с зелёным яблоком и начинает меня мыть. Медленно, будто у нас впереди вся ночь, хотя она у нас и правда вся впереди. Плечи. Шею, осторожно, там, где засос. Грудь. Живот. Его ладони огромные и шершавые, костяшки сбиты, а трогает он меня так бережно, что у меня щиплет в глазах, и хорошо, что под душем этого не видно.
Потом я забираю у него гель и делаю то же самое. Веду пеной по его груди, по шраму под ключицей, по каждому кубику, считаю их пальцами, как пульс, и сбиваюсь на четвёртом. Он перестаёт дышать. Я чувствую это ладонью и улыбаюсь, потому что впервые за этот бесконечный день хоть что-то здесь решаю я.
Он хочет развернуться, задевает локтем шторку, и вся штанга вместе с рыбками с грохотом падает нам на головы. Йод, который, оказывается, всё это время сидел на стиральной машине, слетает с неё с таким воплем, будто его облили.
Мы стоим под водой, замотанные в шторку, и смеёмся до икоты. А потом Марат выпутывает меня из рыбок, и смеяться мне больше не хочется.
Он поднимает меня, как в прихожей, будто я ничего не вешу. Я обхватываю его ногами, спиной упираюсь в кафель. Кафель ледяной, я вздрагиваю, и Марат тут же подставляет ладонь между моим затылком и стеной. Даже сейчас он про это помнит.
В зале всё было быстро, жадно, на злости и на страхе. А сейчас он никуда не торопится. Целует меня медленно и глубоко, и когда между нами больше ничего не остаётся, даже воды, у меня внутри всё плавится. Горячая волна поднимается откуда-то из-под рёбер и заливает меня целиком, от кончиков пальцев до затылка, который лежит в его ладони. Я цепляюсь за его мокрые плечи, слышу своё имя у самого уха и сама зову его, громко, на всю ванную, и мне впервые в жизни совершенно всё равно, что подумают соседи.
Потом он заворачивает меня в полотенце, такое маленькое, что на нём оно выглядело бы салфеткой, и несёт в комнату.
Я лежу у него на груди, и с моих волос капает ему на кожу.
— Расскажи мне про маму, — говорю я. — Ты тогда сказал, что она так и останется в своей хрущёвке.
Он долго молчит. Потом рассказывает. Как мама двадцать лет работала поваром в школьной столовой и приносила ему котлеты в банке из-под майонеза. Как отец ушёл, когда Марату было семь, и они остались вдвоём в однушке на пятом этаже. Как каждое лето на месяц отключали горячую воду, и мама грела её в тазу на плите. И как в двенадцать лет он, сопливый и злой, пообещал ей дом с баней, где горячая вода будет всегда.