— О, что вы! Не стоит делать это так часто. Достаточно будет делать это и два раза в неделю. А на улице почаще присматривайтесь к женщинам, особенно к привлекательным.

— Доктор, я не могу. Едва я вижу женщину, как тут же вспоминаю Эдеру. Сердце мое начинает учащенно колотиться, и я готов броситься вслед за ней. И даже несколько раз я это и проделывал.

— Да, да, такое случается. Давайте, сеньор Давила, встретимся с вами через день. А сейчас постарайтесь как-то развеяться. Но алкоголь и наркотики я вам не рекомендую.

— Я пробовал и это, сеньор профессор. Помогает, но еще на меньшее время. И даже в состоянии полного опьянения, я все равно продолжаю думать о ней.

— Да, откажитесь от алкоголя. Побольше бывайте на свежем воздухе. Всецело отдайтесь вашим делам.

— Делами, я сейчас, к сожалению, не могу заниматься.

Первое, что увидела Эдера, когда пришла в себя, это был высокий сводчатый белый потолок. Она даже несколько раз открыла и закрыла глаза, не понимая, где находится. Где же может быть такой потолок?

Эдера напряглась, пытаясь вспомнить, где же это было и когда...

И в ее сознании начали проступать картины детства и юности. Она вспомнила монастырь, в котором воспитывалась. Вся ее жизнь пробежала перед глазами как лента кинофильма. Не хватало только последних кадров...

Как Эдера ни старалась, никак не могла вспомнить, каким образом она очутилась здесь.

Она припомнила огромный корабль, плывущий по океану и призывные звуки жгучего аргентинского танго, похожего на крепкий терпкий ром...

Вскоре над ней склонилась сердобольная монахиня.

— Вам лучше, сеньора?

— Да. Только где я? — задала первый вопрос Эдера.

— Вы, милая, в госпитале святого Бенедикта.

— В госпитале святого Бенедикта? А почему я здесь? — говорила она с трудом, а глаза заволакивала пелена тумана.

— Вас привезли сюда два дня назад. Был пожар, вас привезли оттуда.

— Пожар? — переспросила Эдера, напрягая память.

Но вспомнить ничего не могла. Единственное, что всплыло в ее сознании — это приглушенные крики и стенания.

— Пожар... пожар, — бормотала Эдера.

— И еще, сеньора, вы постоянно повторяете какие- то имена.

— Какие?

— Андреа Давила и Альба Фриджерио. Это ваше имя? — склонилась к Эдере монахиня.

— Нет, это не мое имя. Я ненавижу его, проклинаю это имя.

— Что вы, сеньора, успокойтесь. А сейчас позову доктора.

— Не надо никого звать. Принесите мне зеркало.

— Сейчас, сеньора. Но вам не следует волноваться, врач сказал, что вам нужен покой.

— Принесите зеркало, я вас умоляю, сестра.

Монахиня удалилась и вернулась с небольшим настольным зеркалом.

— Поверните, поверните его, чтобы я увидела себя.

Монахиня выполнила просьбу Эдеры.

Та с удивлением рассматривала собственное отражение. Коротко постриженные черные как смоль волосы, глубоко запавшие глаза... Она не помнила себя такой. Где ее длинные белокурые волосы? Где ее улыбка и спокойный взгляд?

Эдера поднесла руку к своему лицу и стала его ощупывать.

— Что-то не так, сеньора?

— Нет-нет, сестра. Я просто хочу привыкнуть к себе. Стараюсь поверить в то, что я это я.

— Вот и психиатр говорил, что с вами произошел нервный срыв. Вы пережили какой-то стресс.

— Психиатр?

— Да, он приходит к нашим больным и подолгу с ними разговаривает. Но вы разговаривать с ним не могли, он всего лишь слышал то, что вы выкрикивали и бормотали.

— А о чем я говорила?

— Да ни о чем, — пожала плечами монахиня, — вы только называли эти имена.

— Только эти? — уточнила Эдера.

— Нет, вы еще упоминали Чинцию и Лало, но редко.

— Чинция, Чинция, — повторила Эдера, словно пробовала на вкус это звучное имя.

Ее губы тронула улыбка.

— Лало, — пробормотала она и по ее бледным щекам покатились слезы.

— Ну вот, сеньора, вы и разволновались. Я же говорила, что не стоит смотреться в зеркало.

— Нет-нет, сестра, я не от этого. Я просто вспомнила то, что не стоило бы вспоминать сейчас.

— Я понимаю, как вам больно, сеньора. Но доктор говорил, что вы скоро поправитесь и все у вас будет хорошо.

— Может он так и говорил. Но я уже не верю в то, что у меня хоть что-то в жизни будет хорошо. Я конченый человек.