— Ты стал очень внимателен к деталям… — сказала она наконец.

— За последнее время мне пришлось слишком многому научиться, — ответил я. — И делать это пришлось в режиме полного отсутствия времени.

Она медленно кивнула.

— Хорошо, я тебя услышала. Ты в курсе моих дел больше, чем мне бы хотелось. Допустим. И что это меняет?

— А теперь, Алис, я объясню тебе, что произойдёт, если ты сейчас вернёшься домой и скажешь папе, что разрываешь помолвку с Феликсом.

Я подался вперёд.

— Это будет уже второй разрыв за полгода. Сначала я провалил Пробуждение, и помолвка со мной приказала долго жить. А теперь Феликс не справился с родовым огнём, и помолвка расторгается уже с ним. Ты только подумай, как это будет выглядеть со стороны. Великий Дом, у которого один за другим два наследника не доходят до алтаря. И с такого момента в столице начнут шептать одну простую вещь — у Морнов что-то не в порядке с кровью. Может, проклятие на роду, может, дурное наследство, может, ещё какая-нибудь напасть. Не так уж и важно, что именно скажут — важно, что ярлык ляжет, а вместе с ним отец за полгода потеряет половину своих столичных союзов. Врагов у нас достаточно, и они только повода ждут, чтобы при первой же трещине начать оттирать Морнов с насиженных мест. Это, что касается нашего рода.

Алиса не стала уточнять, что у меня-то огонь проснулся. И правильно сделала, потому что это факт будет работать в раскладах только в одном случае — если я вернусь в столицу. А я этого делать совершенно не собирался и Алиса, как понимаю, всё уже прекрасно понял.

— А теперь давай поговорим о тебе… — Я выдержал короткую паузу. — Девушка, которая дважды за полгода разрывает помолвку с одним и тем же родом, в вашем кругу будет считаться уже не просто невестой с подмоченной репутацией, а просто ненадёжным человеком. Один разрыв — это обстоятельства, за которые можно простить. А вот два подряд — уже характер. И это уже не «бедняжка Алиса, не повезло девочке», а «с Волковой связываться себе дороже, в любой момент развернётся и уйдёт». Этот ярлык будет висеть на тебе года три-четыре как минимум, и все приличные дома при выборе пары начнут обходить тебя стороной. Папа Волков, конечно, без партии тебя не оставит, но условия такого брака уже будут совершенно другими. Да что я говорю, ты ведь и сама всё прекрасно понимаешь.

Алиса молчала ещё пару секунд.

— Понимаю… — сказала она негромко.

— Вот и хорошо. Расторжение помолвки сейчас худший из вариантов, причём не для меня и не для Феликса, а для тебя лично и для твоей семьи в первую очередь. Так что давай я тебе сейчас покажу, как из всей этой истории можно выйти красиво и вообще без потерь.

Она кивнула и продолжила слушать.

— Но прежде чем мы начнём обсуждать легенду, нужно закрыть одну неприятную деталь. У Феликса на предплечье сейчас красуется мёртвая печать. Если кто-нибудь из своих или чужих увидит эту картинку вблизи, у вас возникнут крупные проблемы, причём очень быстро. Поэтому руку надо закрывать, и закрывать постоянно. Не повязкой, не рукавом на пуговицах, а нормальным наручем, который не съезжает и не задирается, даже если Феликс полезет драться или начнёт размахивать руками за столом. Желательно фамильным, чтобы вопросов не вызывал. Просто красивая вещь, родовая ценность, носит и носит.

— У нас есть наруч, — сказала Алиса. — Старая работа, дед привёз с северной кампании, лежит в хранилище без дела. Закрывает руку до локтя. Такой подойдйт?

— Идеально. Тогда пошли дальше. Сегодня ночью на поместье коменданта напали зверолюды. Народу там было полгорода, все видели, все запомнили. К вечеру в столицу уже поползут гонцы, через неделю будет знать вся Империя. Феликс в этом бою участвовал самым активным образом, и отрицать этот факт ни у кого не получится.

Я устроился на стуле поудобнее. Картинка складывалась сама собой.

— Вот тебе и готовое объяснение сразу для всего. На приёме был полный набор местной публики, все видели, как Феликс лез в самое пекло, и кто-то из этих красавцев успел плеснуть в него какой-то редкой дрянью. Что именно за дрянь, никто из местных лекарей толком не разобрал, но штука серьёзная, бьёт точно по магическим каналам, и лечится это всё долго и муторно. А чтобы каналы восстанавливались как надо, маги выдали Феликсу специальный лечебный наруч, снимать который категорически запрещено.

Я выдержал короткую паузу, давая Алисе сложить картинку у себя в голове.

— Видишь, как красиво. Дедов наруч из хранилища у тебя превращается в редкий медицинский артефакт, без которого парню никак. Никто из света даже не подумает потребовать, чтобы Феликс его снял ради демонстрации печати. Такое просто в голову никому не придёт.

Алиса задумалась, прикидывая что-то своё, потом провела пальцем по краю стола.

— А дальше всё вытекает само собой, — продолжил я. — Почему Феликс полгода не покажется при дворе? Восстанавливается, каналы у парня в таком состоянии, что любая нормальная магия пока противопоказана, а Феликс, при всей своей гордыне, не хочет появляться на публике в уязвленном состоянии. Почему у него предплечье постоянно закрыто? Лечебный наруч по-другому не работает. Почему ты сидишь при нём в Сечи, а не танцуешь на балах в столице? Потому что мудрая невеста сидит у постели жениха, а не порхает по приёмам, пока он лечится.

Я выдержал короткую паузу.

— И самое смешное, Алис, что эта позиция тебя ещё и плюсует. В свете обожают подобные истории, со всей этой преданностью, верностью, благородной девочкой из Великого Дома при пострадавшем женихе. Папа Волков под такую версию подпишется не глядя.

Алиса слушала молча, и я буквально ощущал, как у неё в голове легенда обрастает собственными деталями, проверяется на стыки, вылавливаются возможные проколы.

— А через год Феликс восстановится, маги официально снимут все ограничения, и парень вернётся в свет со здоровым предплечьем. К моменту его семнадцатилетия с родовым огнём всё будет в порядке, это уже моя забота. А о тебе в столице будут говорить как о девушке, которая не бросила жениха в трудный момент.