Жужжит неуверенно, с перебоями. Я нащупываю на простыне что-то резиновое и поднимаю к свету.

Вера издаёт звук, с которым, наверное, умирают от стыда, и пытается отобрать находку, но руки у меня длиннее.

Я смотрю на эту штуку. Потом на Веру. Она закрывает лицо ладонями, и даже в свете фонаря видно, как у неё горят уши.

И до меня доходит. Пока я сидел под грибком и ел мандарины, она здесь...

— Батарейка села, — глухо говорит она из-под ладоней. — Можешь ничего не говорить.

— Ещё бы она не села, — я выключаю эту штуку, убираю в тумбочку и задвигаю ящик. — Сегодня эта штука в запасе. На замену выходит основной состав.

Она смеётся сквозь пальцы. Я развожу её руки в стороны и целую её прямо в этот смех. Ни одна победа нокаутом не поднимала мне самооценку так, как эта севшая батарейка.

— Я о тебе думала, — шепчет она, когда я даю ей вдохнуть. Уже без смеха, очень серьёзно. — Весь вечер.

Я стягиваю с неё футболку. «Спокойно, я врач» улетает к журналам. Под ней обнаруживаются трусы с котиками. Розовыми.

Кружева я видел всякие, в том числе по цене подержанной машины. Но ни одни не добивали меня так, как эти котики.

— Ни слова про котиков, Барсуков, — предупреждает она.

— Даже не собирался. Котики отличные.

Она маленькая, ладонью я могу накрыть её рёбра почти целиком. На плече родинка, а на бедре свежий синяк, фиолетовый, с жёлтым краем. Об угол кушетки, догадываюсь я, той самой, на которой днём сидел.

Ноги у неё замёрзли, пока она стояла босиком на кухне. Я беру её ступни в ладони и грею.

— Ты что делаешь? — шепчет она.

— Лечу. Ноги ледяные, доктор, непорядок.

Потом целую щиколотку. Колено. Тот самый синяк. Живот, который вздрагивает у меня под губами. Она вцепляется пальцами мне в волосы, и я слышу, как она прерывисто выдыхает. От этого звука у меня в голове становится пусто и звонко, как после хорошего удара в челюсть.

Я поднимаюсь выше, целую её грудь, и она выгибается мне навстречу и шепчет что-то, чего я не разбираю. Жилка у неё на шее бьётся так же, как днём в кабинете, когда она стояла между моих колен с ручкой. Тогда я мог только смотреть. Теперь я прижимаюсь к ней губами и чувствую, как она частит.

Её маленькие ладони гуляют у меня по плечам, по спине, по груди и останавливаются на шраме под ключицей. Я накрываю её ладонь своей и переношу левее, на сердце.

Губы у неё шевелятся. Она считает. Эта женщина лежит подо мной в одних котиках и считает мой пульс.

— Сто двадцать, — шепчет она.

— Это много?

— Для покоя много. Для тебя сейчас в самый раз.

Котики куда-то исчезают. Мои мокрые джинсы сопротивляются дольше. Вера помогает, но пряжка ремня ей не поддаётся, и она ругается на неё шёпотом, совсем не по-медицински.

Весь свой вес я держу на локтях и не тороплюсь, будто держу в руках что-то, что можно разбить.

— Я не фарфоровая, Барсуков, — шепчет она мне в губы и впивается ногтями в спину.

Я склоняюсь, раскрываю её половые губы и провожу между ними языком. Вера вздрагивает и издаёт протяжный стон. Обхватываю губами её клитор и начинаю ритмично его посасывать, параллельно накрыв её грудь свои ладонями. Она стонет, извивается, руками сжимает простынь.

Вхожу двумя пальцами в неё, нахожу ту самую эрогенную точку на входе и начинаю массировать, параллельно работая языком. Чувству, что она уже на пределе и останавливаюсь.

Беру её под бёдра, пододвигаю к себе ближе и провожу головкой члена по её киске, а затем вхожу.

Когда мы наконец становимся одним целым, она выдыхает моё имя, и у меня темнеет в глазах. В обоих, между прочим.

Дальше я ничего не считаю и ни о чём не думаю. Есть только она. Её дыхание у меня на шее, горячее и сбитое. Её пальцы, которые то цепляются за мои плечи, то сползают по спине вниз. Её колени у меня на боках. Узкая кровать скрипит так, что снизу начинают стучать по батарее. Вера утыкается мне в плечо и смеётся, я ловлю этот смех губами, и через минуту ей уже совсем не до смеха.

Я смотрю на неё и не могу насмотреться. На закушенную губу. На то, как она запрокидывает голову. Днём она изучала меня. Теперь моя очередь.

А потом она вся выгибается подо мной, сжимает меня коленями и зовёт меня по имени. Не «Барсуков» и не «пациент». Марат. Громко. Боюсь, теперь его знает и соседка снизу. Её дрожь проходит через меня насквозь, и меня накрывает следом. Я утыкаюсь лицом ей в волосы, в это её зелёное яблоко, и долго не могу отдышаться, хотя после пяти раундов дышу ровно.