Словно выбор за мной.

Словно его судьба всегда зависела только от меня.

Милосердие.

Жертва.

Думаю, мы оба всегда будем связаны и тем, и другим.

Возможно, нож — это наименее болезненный путь.

Но, возможно, я никогда и не была той, кого нужно было спасать.

Потому что в его глазах бьется что-то дикое, оно рвется в его груди. Что-то загнанное в клетку и сломанное жизнью, которую он не в силах контролировать, как бы сильно ни старался. Что-то пойманное в ловушку, как та птица.

Я подаюсь вверх, прижимаюсь губами к его рту и выпускаю это на свободу.

ГЛАВА 33

Наши отношения не являются тайной. Но после того случая в саду мы просто… никому не говорим. Словно пытаемся урвать еще немного времени до следующего кризиса, каким бы он ни был. Со времен Двенадцатидневья любой момент покоя все равно кажется полученным взаймы.

Держать все в тайне было бы проще, но, кажется, в Мирадоресе все уже и так в курсе.

Талиесин бросил читать мне нотации и удвоил количество ехидных комментариев. Ленора взяла за правило оставлять подносы с завтраком за дверями наших спален, делая вид, будто не уверена, куда именно их нести. Даже Вессика улыбается, когда я захожу в комнату.

Половину своих ночей Инквизитор проводит, гоняясь за теми шепотками по всему Веннаро. А вторую половину — здесь.

В моей постели.

В тусклом свете его руки сжимают меня крепче.

— Приближается равноденствие, — бормочет он мне в волосы, и я замираю. — Я не был уверен, что…

Прошли месяцы с тех пор, как тело Кирена предали земле на кладбище, принадлежащим ордену Мариуса, но до сих пор невозможно смириться с мыслью, что его душа тоже ушла. Представить, что мир вновь обретает равновесие без Кирена в нем.

Некоторые люди никогда не отпускают, никогда не позволяют миру восстановить это равновесие. Я видела, как это бывает.

— Мой отец ждал четыре равноденствия, прежде чем отпустить дух моей матери, — шепчу я.

— Если ты не готова, можно подождать до следующего, — говорит он, поглаживая меня по спине. — Для скорби нет расписания.

Но Кирен не хотел бы этого. Не тот мальчишка, который зачитывался историями о пиратах. И не тот мужчина, который умер, так и не успев отправиться в собственное плавание. Его душа заслуживает свободы. Заслуживает своего приключения.

Я делаю глубокий вдох. Мы никогда это не обсуждали, поэтому я не уверена, что он согласится с моим решением. Но решать мне.

— Я хочу поехать в Дамалис. Чтобы провести его Вечерню там. — Слова несутся потоком, устав кружиться в моей голове и наконец созрев для того, чтобы быть произнесенными. — На самом деле мы не знаем, где он родился. Наш отец никогда нам не рассказывал. Кирен не помнил, но это кажется… правильным.

Его рука замирает на моей спине.

— Дамалис, — мягко повторяет он.

— Я знаю, ты хочешь, чтобы я оставалась в Веннаро, — шепчу я. — Я знаю, что здесь безопаснее, но мне нужно это сделать.

Я готовлюсь к спору, который, как я знаю, вот-вот начнется. К тому самому спору, из-за которого я даже не решалась поднять эту тему.

Вместо этого он притягивает меня ближе.

— Если тебе кажется, что так будет правильно, — говорит он, — Тогда мы поедем.

Облегчение ослабляет узел в моей груди.

— Ты поедешь со мной?

— Конечно. — Он нежно целует меня в висок.

— Спасибо.

Но он усмехается.

— Не благодари меня. — Он переносит вес, переворачивая меня на спину. — Ты несла эту ношу достаточно долго. Позволь мне разделить ее с тобой.

Это предложение ощущается, как убежище, и как нечто еще более опасное.

Его губы находят мою челюсть, а потом он устраивается между моих ног и прокладывает путь к моему рту.

Поцелуй нежен.

Но вскоре перестает быть таким.

По моему телу разливается тепло, прогоняя холодные грани горя, наши тела начинают двигаться, и мы вместе снова находим жизнь.

После этого я сворачиваюсь калачиком, прижавшись к нему, и слушаю, как его дыхание замедляется до ровного, успокаивающего ритма.

Но я не могу уснуть.

Выскользнув из его объятий, я тихо одеваюсь в темноте, хватаю книгу из коробки с вещами Кирена и иду в то единственное место, где, как я знаю, кое-кто еще не спит.

Библиотека освещена лишь одной лампой, когда я проскальзываю внутрь; огонь в камине — не более чем пульсирующие угли, позволяющие темноте поглотить большую часть стеллажей.