— Слушай, а буфет, — вспомнила Тесс. — Если тумба встанет к окну, то буфет придется опять двигать. Только он теперь залип намертво, потому что за ним рояль. Получается, тумбу придется ставить к плите, но тогда дверца не откроется.

— Дверца откроется наполовину.

— У нас в квартире вообще все теперь открывается наполовину, — вздохнула она и закатила глаза. — Мы живем в доме половинчатых возможностей.

— Могу разобрать рояль.

— Только попробуй.

— На запчасти, — мечтательно продолжил Арди. — Струны пустить на резонаторы, деку на корпус для одной задумки… там прекрасная выдержанная ель, между прочим.

Тесс с силой пихнула его плечом, он качнулся и в притворном ужасе поднял ладони.

— Кстати, о разделении труда, — сказала она. — Если кухня приедет в срок, чья очередь мыть посуду при новом раскладе? Я считаю, что раз мойка теперь с двумя отделениями, то и мыть должны двое, а не по очереди.

— При сокращении четырех рук на две раковины все еще получается два к одному.

— Это где такая арифметика?

— Судя по тому, как прошел вчерашний день, то… в четвертой канцелярии, — улыбнулся Арди, и Тесс, запрокинув голову, рассмеялась.

Они свернули на бульвар, ведущий к Ласточкиному заливу. Здесь было людно. По центральной аллее, между старых лип, ронявших первые желтые листья, прогуливалась, кажется, половина Центральных районов, включая детей.

Мальчишка лет семи гнал перед собой обруч, ловко подгоняя его палочкой. Тот, как живой, вилял между прохожими. Девочка в белых чулках ехала верхом на плечах у отца и с высоты своего положения важно здоровалась со всеми встречными собаками. Няня катила коляску, из которой торчала одна вязаная шапочка с помпоном. Где-то за углом, у лотка с леденцами, кто-то маленький ревел с такой самоотдачей, что ему позавидовал бы весь Концертный Зал Бальеро.

Мальчишка с обручем, не рассчитав, направил снаряд прямо на них. Тесс ловко перехватила обруч ладонью, крутанула и отправила обратно, а мальчишка, крикнув что-то среднее между «спасибо» и «ура», умчался дальше.

Тесс смотрела ему вслед и улыбалась. Она всегда, сколько Ардан ее знал, улыбалась детям. Махала малышам в трамваях, строила рожицы карапузам в очередях, а тот ревущий за углом наверняка получил бы от нее леденец, окажись она ближе. Раньше Арди видел в этом, как бы лучше сказать… только ее саму. Открытую, теплую, умеющую радоваться чужой жизни так же легко, как собственной.

Она и сейчас улыбалась так же.

Почти так же.

Арди теперь замечал разницу. Не в губах, а скорее где-то в глазах. В том, как взгляд задерживался на коляске на полсекунды дольше нужного и как торопливо, почти виновато, соскальзывал в сторону. Арди видел в зеленых глазах тоску, а под ней, глубже, пряталось что-то еще… что-то похожее на зависть. Тихая, никому не адресованная зависть, которой Тесс, скорее всего, стыдилась сама.

Он ничего не сказал. Просто шел рядом. Слушал, как стучит ее сердце. И думал. Думал о том, что двадцать тысяч эксов действительно помогли бы.

Но потом Арди поймал себя на другой мысли. Что он, кажется, теперь еще чуть лучше понимал Гектора. Не умом, а вот так, изнутри, стоя рядом с человеком, ради которого готов на что угодно, и зная, что «что угодно» имеет цену, которую заплатят чужие люди, пусть ты их никогда и не увидишь.

Вот только если он решит их проблему за счет чужих семей, за счет старушки, которая снова начнет платить за лекарство в пять раз дороже, за счет какого-нибудь очередного Пайка, который станет считать чужие эксы, пока не полезет за ними в петлю, то никакого счастья в этом не будет. Ни для него. Ни, если она однажды узнает, для Тесс.

Мысли завтрашнего дня. Почти такие же, как эти дурацкие ручки.

— О чем задумался? — спросила Тесс.

— О латунных ручках, — уклончиво ответил Арди. — Пытаюсь осознать масштаб трагедии эклектики на кухне. Пока что поставил в один ряд с ошибкой при модификации Зеленой печати. Или, думаешь, катастрофа большего масштаба?

— Врешь, но мне нравится, что ты все чаще шутишь, — беззлобно сказала она и взяла его под руку. Пальцы сжались на локте чуть крепче обычного. — Пойдем к воде, подышим?

До берега оставалось два квартала. Бульвар кончился, дома расступились в сторону, и впереди открылся океан.

Он был совсем не такой, как Ньюва. Река при всей ее ширине оставалась вполне постижимым и обозримым явлением. Здесь же гранитная набережная просто обрывалась, и дальше, до самого горизонта, простиралась серо-стальная водная гладь, которой не было никакого дела ни до набережной, ни до города вообще.

Ветер приносил запах соли и водорослей. Он гнал по низкому небу рваные облака и трепал флажок на мачте далекой рыбацкой шхуны. Где-то за молом, невидимое отсюда, надсадно прогудело грузовое судно. Громкий звук долго катился над водой, пока не растворился в пространстве.