— Умник, — выдохнул он. — Знаешь что? Мне плевать. Мне искренне, глубоко безразличны все эти ваши с Борисом моральные материи. Я в это дело влез, чтобы заработать и чтобы укусить картель, потому что это просто весело. Вот и все мои мотивы. Других не завезли. А на дешевые лекарства для чужих людей, на всех этих старушек, на нищенок, на простых рабочих, за которых так радеет наш лорд Фахтов, мне, грубо говоря… насрать. Понял? Мне. Насрать.

Сердце у него при этих словах колотилось так, что слышно было бы, наверное, и без всякой науки Скасти. Вот только лгало оно при этом столь отчаянно, столь безнадежно, что Арди стало почти неловко за друга.

Так что он улыбнулся и снова склонил голову набок.

Бажен посмотрел на эту улыбку. Потом на склоненную голову. Потом забрал со стола очки и нацепил их обратно с таким видом, будто надевал шлем времен войны Эктасса и Галесса.

— Иди ты в задницу, дознаватель сраный, — устало сказал он. — Ненавижу, когда ты так делаешь.

— Я ничего не делаю.

— Вот именно это ты и делаешь!

Ардан так и не понял выпада, но было уже поздно.

Бажен первым толкнул дверь и вышел в зал. По дороге он вздохнул и пробормотал, ни к кому не обращаясь:

— Все, я заразился тупостью. Поздравляю, Иорский, к тридцати ты станешь скучным и предсказуемым.

Пошанский поднялся со стула им навстречу, аккуратно вернув рекламки на прилавок.

— Итак, господа?

— У нас есть ответ, — громко и даже с ноткой помпезности объявил Бажен.

— Какой же?

— Идите на…

На улице загудел клаксон грузовика, видимо, окончательно встрявшего на тесной улице.

Хельга в проеме служебного коридорчика издала непонятный звук. Нечто среднее между кашлем и икотой. Пошанский же не отреагировал вообще никак. Ни бровью, ни уголком губ. Он стоял и смотрел на них обоих так, как порой Аркар смотрел на графу в бухгалтерии «Брюса», в которой не сошлось на пару ксо.

Потом поверенный угрюмо покачал головой.

Он надел шляпу, поправил поля, взял трость и неспешно направился к выходу. Уже у самой двери, взявшись за ручку, Пошанский обернулся вполоборота и произнес совершенно буднично:

— Неверный ответ.

Дверь закрылась. Колокольчик над ней прозвенел и затих.

Из инженерного бюро «Бытовая мебель Тавгер» они вышли уже под вечер. Тесс несла под мышкой картонную папку с чертежами так торжественно, будто в ней лежал как минимум патент на вечный двигатель.

— Нет, ты видел его лицо? — она даже остановилась посреди тротуара, чтобы изобразить их недавнего собеседника. Втянула щеки, поджала губы и посмотрела на Арда поверх воображаемых очков. — «Госпожа Эгобар, латунные ручки на буковых фасадах — это дешевая эклектика». Эклектика, Арди! Еще и дешевая… Да кто он такой!

— Ты все равно заказала латунь.

— Разумеется, я заказала то, что и собиралась, — Тесс гордо вскинула подбородок и зашагала дальше. — Пусть страдает. Он инженер, а я заказчик, так что у нас разделение труда.

— И какое? — улыбнулся Арди, поспешивший следом.

— Он чертит, а я, — фыркнула Тесс. — порчу ему вкус.

— Ну, с другой стороны, он был прав, что латунь выходит дороже обычных решений.

— Мы вместе за нее и заплатим, — она покосилась на него. — Точнее, заплатит гонорар за следующий концерт у Бельского, если опять будет полная посадка. А если нет, то заплатят твои печати, так что в твоих интересах, чтобы мы опять собрали аншлаг.

— Я планировал болеть за тебя из чистой любви.

— Из чистой любви и желчной финансовой заинтересованности, — поправила Тесс, — звучит немного надежнее, дорогой. И не спрашивай, почему желчной! Мне просто показалось, что так будет забавнее.

Она перехватила папку поудобнее и снова втянула щеки, возвращаясь к образу.

— А фасады? Ты слышал про фасады? «Госпожа Эгобар, буковый фасад теплого тона будет спорить с колером стен». Спорить, Арди! Я последний раз слово «колер» слышала только у гувернантки! Если его послушать, то у нас, оказывается, на кухне намечается диспут. Фасады против стен, ручки против фасадов, ну давай еще тогда, чтобы совсем все красиво вышло, еще и жюри организуем. Посадим в него буфет.

— Буфет проиграет.

— Буфет всегда проигрывает, — печально согласилась Тесс. — Он у нас вообще самый пострадавший предмет в доме. Его двигали четыре раза за год.

— Пять. Помнишь, когда для горшка с геранью искали место у окна, перед тем как уезжать?

— Точно, пять, — она посчитала на пальцах и кивнула. — Но герань, как ты выразился, знала, на что шла, а буфет никто не спрашивал.

Вечер выдался из тех редких для осенних дней Метрополии, когда дождь взял выходной. Небо над крышами выцветало из золотого в сиреневое, фонарщики еще не добрались до улицы, по которой шла пара, а в окнах первых этажей уже зажигались лампы. Домой можно было добраться за пятнадцать минут на трамвае, но они, не сговариваясь, пошли пешком.