Никто не осуждал, что вы. Художник же, богема. Это даже придавало изюминку его творениям.

— Медам и мессиры, — звучным голосом произнес художник. — Сегодня я представляю на ваш суд свою новую картину «Рука Просперины», а кроме того, я хочу сделать заявление… нет, признание. Важное признание, медам и мессиры. Много лет я не обращал внимания на то, что обо мне болтают. Но кажется, уже весь город твердо убежден, что у меня нет семьи потому что я… гхм… давайте уж своими словами. Глиномес.

Благородное общество вежливо смотрело на Луке э’Барра.

— Это не так! — воскликнул он. — Мэрше, подойди!..

К нему робко подступила нарядно одетая женщина средних лет — не слишком красивая, зато с хорошей фигурой.

— У меня действительно нет семьи, — отчеканил художник, приобняв ее. — Я, увы, бесплоден, и не могу привести в сей мир детей. И я не ходил в храм, дабы возвестить о своей любви перед богами, ибо не считаю, что в том есть нужда. Но эта женщина — не только моя экономка, но и моя конкубина. Фактическая супруга. Я не глиномес!

Последнюю фразу он выкрикнул с надрывом, с вызовом, а Реньяро подумал, что теперь сплетен о нем будет вдвое больше, и весь Таймуранг окончательно уверится, что маэстро э’Барра — мужелюб.

Ну а как иначе? Раз ты что-то отрицаешь, значит, это правда. Иначе не бывает.

Хотя все может быть, особенно если…

…И тут в зале погас свет. Все светильники потухли разом, погрузив пинакотеку во мглу. Раздались испуганные вопли, зашуршали платья, кто-то наткнулся в темноте на стол и уронил посуду, одна из дам истошно завизжала… но свет тут же зажегся снова. Темно было секунд десять, может быть…

…Но картина «Размышление» бесследно сгинула.

«Руку Просперины» никто не тронул. А вот полотно маэстро э’Обосса кто-то ухитрился украсть — и дож взревел раненым кашалотом. Он бешено оглядывал гостей, но ясно было, что за пазуху такой холст не спрятать, вырезать из рамы не успеть… да и тогда рама была бы где-то тут.

— Перекройте выходы! — рявкнул дож. — Позовите стражу!

Реньяро встреча со стражей не улыбалась. Он переглянулся с Мальдиссом, и они отступили в разные стороны. Мальдисс смешался с толпой, а Реньяро быстро свернул за угол и бесшумно побежал по узкой галерее, в конце которой — он точно это знал — есть черный ход.

Ну как черный ход… Окошко на втором этаже, рама которого сидит неплотно. Если вынуть один гвоздь и вот эдак повернуть, стройный мужчина может протиснуться… или стройная женщина.

— Чьи дела, искусница Райола? — насмешливо спросил Реньяро, достигнув окошка.

— Ничьи дела, искусник Реньяро, — спокойно ответила миниатюрная черноволосая девушка в бархатной полумаске.

Она почти закончила орудовать крохотным ножичком. Рама почти отделилась от холста. Реньяро тем временем вынул заветный гвоздь, открыл окошко и любезно предложил Райоле идти первой.

Они давно знали друг друга, Реньяро э’Брока и Райола э’Читела. Вместе никогда не работали, но отдавали друг другу должное. Лучший мошенник и лучшая воровка, причем оба — свободные ремесленники, не принадлежащие ни к Обычной Семье, ни к воровским гильдиям.

— Не знал, что ты теперь занимаешься картинами, — сказал Реньяро, приземляясь рядом с Райолой, держащей под мышкой туго скрученный холст.

— Я и не занимаюсь… картинами, — фыркнула Райола, рысцой устремляясь по ночному проулку. — Это картина, по-твоему?

— Я поэтому и удивился, — кивнул Реньяро. — Там же рядом была «Рука Просперины».

— Ну уж нет, ты слишком плохо обо мне думаешь.

— Да, видимо. А что, неужели кто-то возжелал иметь это… «Размышление» в собственности? Сколько тебе за него посулили?

— Нисколько, — мелодичным голосом сказала Райола. — Это акт благотворительности, искусник Реньяро. Я не буду продавать «Размышление»… я его просто сожгу.

— Что?.. Зачем?..

— Я эстет. Я люблю искусство. И я не могу смотреть на то, как эту мазню держат в картинных галереях рядом с великими полотнами.

Реньяро хохотнул. Да, у Райолы тоже есть свои принципы и свой, можно сказать, кодекс. Что попало и у кого попало она не крадет. Для нее каждое дело — это вызов, хитрая задача, и чем сложнее, тем лучше.

— Знаешь, а ведь за нее можно получить немалый куш, — заметил все-таки Реньяро, кивая на холст у нее под мышкой.

— Разве дело в деньгах, искусник Реньяро?

— Ты права. Удачи.

И однако… у Райолы свои дела, а у Реньяро свои. И принципы у него свои. Она считает своим долгом избавлять мир от мазни, а Реньяро… Реньяро не видел ничего дурного в том, чтобы ощипать надутых глупых гусей, которые согласны вешать такое у себя дома.