— … Значит, встречаемся послезавтра, — подытожил Мальдисс, когда Реньяро изложил ему план, который весь день обдумывал между делом. — У Льва?

— У Льва, в третьем зале, за мраморной лестницей, — кивнул Реньяро. — Надень свой лучший камзол.

Ищи руду в глубине, а не под ногами. Богатство любит молот и терпение, а не праздный взгляд. Но бойся прикипеть сердцем к злату сильнее, чем к наковальне, ибо жадный кузнец слепнет от блеска монет.

Ктава, заповедь от Гушима.

Пинакотека Золотого Льва — это нечто большее, чем просто картинная галерея. На вывеске красовался все тот же таймуранский крылатый лев, только в лапах он держал не арфу, а кисть и краски. Час был уже поздний, но окна изливали свет, и в каждом зале сиял магический светильник. Чары разливались в воздухе, сверкали радугой на драгоценных рамах и полотнах.

Сегодня здесь собрался весь бомонд. Лучшие люди Таймуранга — родовитые аристократы, богатые купцы, представители богемы и даже парочка волшебников. Реньяро цепким взглядом шарил по толпе, опасаясь встретить кого-то знакомого… кого-то, кому Реньяро э’Брока известен с плохой стороны.

Увы, с каждым годом вероятность подобной встречи только возрастала, так что не за горами уж час, когда придется переезжать.

Но еще не сегодня. Сегодня в Таймуранге триумфирует Дартуро э’Тароль, дож Тароля, богатейший из графов Нураона. После троих герцогов и бургомистра э’Сандерра — пожалуй, самый влиятельный человек в стране.

Реньяро смотрел на него, как на пирожок с золотом.

Граф э’Тароль приехал в Таймуранг всего несколько дней назад. Вроде как к Веселому Дню, но на самом деле скорее просто совпало. До этого он десять лет жил с семьей в Тароле, почти не покидая своего графства — а вот теперь что-то изменилось, и его сиятельство переехал в Таймуранг, в свою городскую резиденцию, перевез в нее жену и дочь, а сегодня открывает новый сезон в пинакотеке Золотого Льва.

Кажется, дож решил оказывать ей протекцию.

Очень, очень высокомерная персона. Дожи вообще почти все такие, но почему-то провинциальные задирают нос особенно. Облаченный в золоченый кузырь с парой великолепных глафшроков, граф э’Тароль осматривал пинакотеку, словно падишах — свое королевство. Все эти ценители искусства и просто глазеющие зеваки виделись ему верными подданными.

Приветствовал дож только равных себе. Аристократов. Дворян. И не нищих дворяшек вроде Реньяро и Мальдисса, а родовитых, титулованных, с землями и домами.

Богатство само по себе он, впрочем, презирал. Когда к нему сунулся было Шуруле Марак, безродный, но фантастически богатый банкир, дож посмотрел на протянутую для рукопожатия ладонь, как на пустое место, а потом… вложил в нее дукатон. То ли вроде как чаевые сунул, то ли иронично намекнул, что это все, чем славен сударь Марак.

Сам дож красотой не блистал и без своего роскошного одеяния сразу потерялся бы в толпе. Зато уж его жена и дочь!.. Супруга была уже в возрасте, но все еще привлекала взгляды, казалась сошедшей на грешную землю богиней… пусть не Лилейной, а скорее Грандидой, но стиль, но порода!.. какая великолепная тиара!..

А уж наследница, высокая, стройная и светловолосая, заставила Мальдисса издать восхищенный стон. На плечи ниспадали длинные блестящие локоны, глаза были цвета ясного неба, пухлые губы алы как коралл, кожа идеально бела, щеки розовели нежными бутонами, а ноги отличались восхитительной длиной и походили на пару кегель.

— Реньяро, я влюблен… — шепнул Мальдисс, не отрывая от девушки взгляда.

— Тс-с-с!.. — шикнул Реньяро, потому что дож, откашлявшись, взялся за покрывало, прячущее главную жемчужину вывески.

— Мессиры и медам! — произнес граф э’Тароль глуховатым голосом человека, не привыкшего выступать на публике. — Я… недавно… в вашем городе. Я… мало кого из вас знаю. Позвольте… мне… преподнести… вам… небольшой подарок. Эта картина называется «Размышление», и написана маэстро Эльхере э’Обосса, крупнейшим современным художником Торо, Города Искусств. Это… дар… чудо… но… признаться, я и сам ее еще не видел, желаю насладиться со всеми вами… да… так вот… Картина!..

Он резко дернул, и взорам общества предстало огромное полотно в золоченой раме, изображающее… Реньяро изо всех сил старался понять, что же оно изображает. Он не считал себя специалистом в искусстве, но на его неискушенный взгляд это выглядело как… да просто грязь, размазанная по холсту.

— Кхамм, — издал странный звук дож. — Это… значит… картина «Размышление».

Зала наполнилась недоуменным перешептыванием. В Нураоне уже слышали, что художники Торо в последнее время рисуют в какой-то новой, удивительной, особо глубокой манере, а те нураонцы, что бывали в их галереях, возвращались восхищенные, закатывали глаза и говорили, что это не описать, не передать словами…

Стадия недоумения длилась с минуту. Потом публика начала искать, что же в этой картине все-таки восхитительно, начала смотреть то под одним углом, то под другим. Ветре э’Шапоне, знаменитый художественный критик, даже встал позади и задумчиво произнес: