Едва вернувшись в квартиру, я снова ложусь. В моих бредовых ночных видениях Абель с Жюстом водят хоровод, а вместе с ними фото шале, кровь струится по лицу Жюста, по моему, осколки стекла, порезы, тело Жюста, втиснутое в мое тело, нежные словечки, его молчание, глупый смех девиц, усы и потная рука Абеля, сталь, хром, песок, туфли, может, они под кайфом, снятся ли вам кошмары, дорогая Аньес, до скорой встречи, можно ли убить что-то уже мертвое?

Мой сон глубок. Когда я просыпаюсь, гораздо позже, ставни открыты, комнату заливает свет и свежий воздух. Сидя на своем стуле рядом с дверью, Жюст поворачивается ко мне.

— Давай, подъем, — говорит он. — Или все на свете проспишь. Уже четыре часа дня, я ухожу на работу. Присоединяйся ко мне сегодня ночью после передачи, я тебе записку оставил.

Мои легкие перестают дышать. Я рефлекторно закрываю глаза, словно это сон, который мне хочется продлить. Слышу, как хлопает дверь: он ушел. Я открываю глаза, но не сразу. К стене приколота бумажка с адресом: его почерк. Это не сон, это реальность, скоро я вновь обрету Жюста, наказание закончено.

Было два часа ночи. Перед клубом — кишащая толпа. К здоровенному типу, стоящему у дверей, гроздьями подтягиваются переполненные энергией и алкоголем посетители, крича, смеясь и кривляясь.

Я не торопилась внутрь. Знала, что прежде чем доберусь до Жюста, придется проталкиваться сквозь это гнусное месиво, чувствовать, как меня щупают чьи-то руки, быть может, услышать, несколько сальных шуточек. У меня кружилась голова при одном только виде этой сцены. Я немного постояла на пустынном тротуаре с другой стороны улицы и перевела дух. Потом, ссутулив плечи, стала пробираться вперед сквозь эту стаю. На мне было платье, выбранное из моих охотничьих нарядов, не ради удовольствия, конечно, а потому что я догадывалась: Жюст не останется к нему равнодушным. На моих ногах, груди и затылке задерживались взгляды: барышники пришли поразвлечься и оценивали живой товар. На несколько секунд мое бешенство вновь оживилось: я чуть было не решила снова открыть охоту, уничтожить их. Да! Но вдруг вспомнила: там внутри Жюст! Жюст, который наверняка высматривает мой силуэт, и уж он-то скорее за мир и забвение, снизошедшие на наши слившиеся, опьяненные любовью тела.

Я продолжила пробираться вперед. Тип у двери лишь бегло посмотрел на меня. Неужели это из-за моей решимости? Хотя он спрашивал каждого кандидата на вход и проводил строгий отбор, со мной ему хватило лишь молчаливого взгляда, после чего мне было указано на лестницу, круто нырявшую вниз за его спиной. Стены тут были обтянуты толстым красным бархатом и образовывали что-то вроде длинной кишки. Она вела в задымленный зал с широким сводчатым, тоже красным потолком, с красными креслами, красными лампами — огромное темно-красное помещение, багровый зев. Я застыла, у меня перехватило дыхание. Неужели эта кровоточащая плоть из бархата? Человеческая магма, множество тел, которые сталкивались между собой, терлись друг о друга, смешивались, голоса, вопившие на фоне вопившей музыки, воющий, яростно врывающийся ветер, летящий в глаза песок, красный песок, покрасневший желтый, толкающие, снова толкающие тела, темный зев и теснимая плоть, будьте любезны мадемуазель, где вас учили извиняться?

— Аньес, двигай отсюда! Не видишь, что ли, что мешаешь?

Жюст стоит прямо напротив, настоящий великан, или же это я так уменьшилась? Он улыбается, но какой-то незнакомой, плотоядной улыбкой, ненавижу это выражение лица, которое так хорошо подходит ему сегодня вечером: можно подумать, будто он голоден. Я спрашиваю его: ты голоден? Но он мотает головой, вздыхает, мое замечание ему явно неприятно.

— Давай вперед, — командует он, — мы сидим в самой глубине.

Он идет впереди меня, не взяв меня за руку, и прокладывает путь среди тел, размякших от влажной духоты. «Мы сидим» — но кого он имеет в виду? Иногда его хватает чья-нибудь рука, окликает чей-нибудь голос: Эй, Жюст! Он откликается, словом, жестом, он тут у себя дома, это ясно, а что касается меня, то я колеблюсь, спотыкаюсь, слишком много народу, слишком много миазмов, я уже не знаю, где тут выход, толпа смыкается за нами, море торсов, высоко поднятых рук со стаканами, пламенеющих сигарет-светлячков, временами я теряю Жюста, снова нахожу, он раздраженно оборачивается: «Поднажми, Аньес, поднажми, таким ходом мы только завтра к вечеру поспеем!»

Я любуюсь его статью. Прикидываю, до какой степени принадлежу ему. А он идет вперед, его спина играет мышцами, искушает меня, люди кричат друг другу всякую ерунду, красный бархат душит меня, я с трудом дышу, но все еще жива, потому что вижу его кожу, жива, потому что он говорит со мной.

В глубине клуба узнаю Абеля, сидящего у самой стены. Его щеки лоснятся в тени; он хватает бутылку и наливает мне стакан.

— Твое здоровье, дорогая Аньес!

У него заплетается язык, но он вполне контролирует свои движения. Жюст подталкивает меня к сиденью. Они оба рассматривают меня, потом обмениваются многозначительными взглядами. Что-то от меня ускользает, может, все дело в уровне алкоголя в крови, может, достаточно догнать их?

— Выпей, Аньес, выпьем вместе за любовь, дружбу! — возглашает Жюст. — Выпей и, пожалуйста, не отлынивай, я не хочу видеть ни капли в твоем стакане!

Так что я пью, поскольку он этого потребовал. Жидкость наполняет меня, поглощает, доходит до мозга, мне никак не удается определить, что это за смесь. Абель и Жюст по-прежнему наблюдают за мной; чего, собственно, они ждут? Стакан пуст, ожог распространяется все дальше, мой череп сжимается, даже сидя, я чувствую, что ноги пытаются мне отказать, я слишком отяжелела, тело становится обременительным для себя самого. Абель крутит свои усы, музыка вопит, люди вопят. У Абеля огромные, толстые пальцы, два перстня, тоже толстые, вот-вот лопнут, Абель не переставая улыбается мне, у Абеля огромные, квадратные, почти желтые зубы, Абель похож на лошадь — когда смеется, кажется, будто он ржет.

— Ну что ж, — говорит Жюст. — Ты и вправду находишь ее красивой? Не тощенькой? Аппетитной, да? Ты тоже? А знаешь, что моя Аньес умеет нравиться?

Повернувшись ко мне, он берет меня за подбородок:

— Она нравится, и ей это нравится. Моя Аньес любит меня, а значит, ей нравится любовь. Нравится забавляться с мужиками. Они ей звонят, говорят ей комплименты, заводятся. Она надевает свои красивые платья, новые туфли, и мужикам это нравится. Она меня любит, и это тоже любит. Ну так как, — настаивает он, — ты по-прежнему в деле? Да или нет?