Дым проникает в меня, дым и красный цвет, мое тело сгорает без огня, Ну так как, Абель, ты подумал? Мой мозг включает обратную перемотку: забавляться с мужиками? Ты в деле, Абель? Малая частица моего существа приказывает мне исчезнуть, но мои ноги неподвижны, как две колонны из холодного камня, впрочем, тут уже нет никакого выхода, никаких дверей, нет внешнего мира, нет возможных существований, так ты все еще в деле, Абель?

Абель колеблется, щурится, хмурит брови: пытается размышлять, но слишком пьян; я очарован, говорит он наконец, но все-таки похоже, что с твоей подружкой не все в порядке.

Должно быть, это забавно, потому что Жюст начинает смеяться, дым сгущается, музыка перекрывает его голос, остается только этот образ: немой смех во всю глотку, голова запрокинута назад, грудь сотрясается, он смеется, притягивает меня к себе, обнимает, покусывает мне уши, тискает груди.

— Не правда ли, Мамочка, с тобой все в порядке, ты в полной форме, и ты меня любишь, Мамочка, ты ведь так и сказала, что сделаешь ради меня что угодно, ты это уже сделала, детка, значит, сегодня вечером еще разок докажешь свою любовь!

Он бросает меня на Абеля, я падаю, Абель падает вместе со мной, Жюст трясется от смеха, протягивает руку Абелю, поднимает его, Абель смеется вместе с Жюстом, люди проходят мимо, тоже смеются, говорят друг с другом, не слыша себя, не слушая друг друга, а я, что я могу понять во всем этом?

Я взбираюсь на табурет, Жюст наставляет на меня палец — единственный неподвижный жест в этом бурном море, — потом удаляется и позволяет толпе поглотить себя. Я встаю, рука Абеля на моей спине, вялая, без всякой агрессивности, он ведет меня шаг за шагом, сопровождает, ноты тают, я шагаю, у меня только одна жизненно необходимая функция, я всего лишь тело, люди тают, образуя вал теней, я иду вперед с помощью руки Абеля, держусь на ногах, но как? Мое тело держится очень прямо, мои ноги поднимаются по лестнице, соприкасаясь друг с другом, доводят меня до двери.

Наверху, в углублении входа, нас поджидает утонувший в бархате Жюст и курит сигарету. Абель не видит его сурового, презрительного взгляда, это не важно, он предназначен мне. Мы переступаем порог и поворачиваемся к нему спиной. Я замечаю на миг, как он посылает нам вслед комический поцелуй. На улице холодно, открывается дверца машины, рука Абеля на моей пояснице, Садись, Аньес, пожалуйста, мне щиплет глаза, хотя никто здесь не курит, у меня не гнутся ноги, Садись, Аньес! Абель ублюдок, и мне хочется блевать.

В гостиничном номере Абель важная шишка теребит свои усы. Это он пахнет потом или место так воняет?

Его губы шевелятся, он болтает. Я его не слышу, хотя знаю, что он хочет сказать. Похоже, он обращается ко мне, но на самом деле говорит сам с собой. Он оправдывается, отпускает себе грех, который хочет совершить: он женат и дети есть (вот почему отель), но женат неудачно, он совсем не такой, как можно подумать, он тип искренний, добрый, щедрый, а жизнь так сложна. Он делает вид, будто забыл, почему я здесь, эта мразь делает вид, будто верит, что все это естественно, что таков мой собственный выбор. Ему невдомек, что таких свиней я знаю лучше, чем кто бы то ни было. Невдомек, что мне все известно о его непомерном тщеславии, о его похабных мыслях, невдомек, что еще совсем недавно я бы его на кусочки порезала.

Я тщетно пытаюсь его ненавидеть. Но во мне не осталось никакой эмоции, никакого чувства, мне нечего дать. Я пустая внутри. Абель делает круг по номеру, огромному и роскошному, это многозвездочный отель, повсюду стекло, ледяная башня, здесь теряются туристы, лифты, приглушенные звуки, люди в униформе, которые шепчут, опуская глаза, Абель рассказывает о своей жизни, расхаживая из угла в угол. Я стою в центре комнаты.

Между двумя лирическими фразами, двумя тирадами, Абель предлагает мне шампанского, поесть, чего бы я ни захотела, говорит, это волшебно: достаточно позвонить в обслуживание номеров на этаже. «Икры, Аньес?» Я по-прежнему стою в центре комнаты. Бретелька моего платья соскальзывает сама по себе, вот оно, волшебство. Мое платье само делает свою работу. Мое тело неподвижно, но платье соскальзывает. У меня между грудей черные потеки, тушь протекла досюда.

— Поговори со мной, — просит Абель. — Я так мало тебя знаю.

Мой позвоночник остается прямым и негнущимся, я голая, на мне только трусики и туфли — туфли — и волдыри, красные следы на ногах, боль.

— Я так не могу, — продолжает Абель, бросаясь на постель. — Тебе надо поговорить со мной. Сегодня вечером ты не сказала ни слова, я даже не слышал, как звучит твой голос. Ну, давай. Сделай над собой усилие.

Он нервничает. Хотя у него есть все, что надо, нагое тело, девица в чем мать родила, которая ни на что не жалуется, но нет, ошибочка, потому что он славный малый, чтобы у него встало, ему нужно кое-что другое, надо вложить сюда что-то свое, перепихон — ладно, согласен, но перепихон весьма возвышенный, сентиментальный перепихон.

Я стою посреди комнаты.

— Ты должна знать: Жюст сам мне это предложил. Я сказал, что нахожу тебя красивой и… вот. Он утверждает, что для тебя это не проблема.

«Красивой»? Конечно же, он не сказал «красивой». Наверняка сказал «аппетитной», но это всего лишь детали. Для кого-то, кто наделен состраданием, он почти жалок. Вытягивает руки перед собой, потом скрещивает их на груди, снова начинает ходить широкими шагами. Жалок или смешон — на выбор.

— Ты, наверное, думаешь, что я мерзавец.