Так продолжалось четыре недели. Полное молчание, ни малейшего взгляда: таким было наказание, которое он мне назначил. Уходил на работу рано утром, возвращался поздно ночью, открывал холодильник, брал йогурт, съедал его, бросал пустую упаковку в раковину, потом ложился спать. Аккуратно устраивался на другом краю постели, так, что мы никогда не соприкасались. Я колебалась между отчаянием и гневом. Однако ни разу не открыла рот и не протянула руку. Я была убеждена, что он собирается бросить меня, и была готова очень дорого заплатить за ошибку, которую не совершала.

Я сжалась в комок, ожидая худшего. Только смотрела, как проходят недели. Покидала квартиру лишь для того, чтобы купить йогурты и сахар. Еще больше похудела. Вслед за моим лицом и сломанным носом изменилось и тело. Иногда звонил телефон, но я отключила автоответчик. Закрыла ставни, не давая свету проникать внутрь. Через несколько дней, когда я выходила на улицу, мне стало резать глаза. Потом заболели зубы, потом живот. Я спала все больше и больше, до пятнадцати-шестнадцати часов в сутки, совершенно пустым сном без сновидений и кошмаров. Казалось, меня уже ничем невозможно пронять, но вот поди ж ты! Однажды утром что-то во мне ожило. Моя изодранная, вся в лохмотьях память призвала меня к порядку: неужели же я собираюсь отречься от этой безумной любви, даже пальцем не шевельнув? Безропотно подчиниться судьбе? Давай, Аньес, поднимайся! Беги, говори, хотя бы раз перестань опускать голову, проясни это недоразумение!

Я оделась, бросила на себя взгляд в зеркало. Мое лицо исхудало, но поскольку я много спала, круги под глазами исчезли. Странно было видеть эту мертвенную бледность в сочетании с моими глазами. Синяки и шишки тоже сошли, хотя все-таки можно было заметить то тут, то там некоторые следы от повреждений из-за более светлой окраски эпидермиса. Волосы отросли: я взяла ножницы и подрезала их. Потом сбрызнулась духами, но без перебора. И ровно в девять вышла из квартиры. Я направилась к центру города и спросила дорогу у какой-то ошеломленной прохожей: как можно, живя здесь, не знать, где находится радиостанция!

Здание тянулось на пол-улицы, гигантское, претенциозное, почти ужасающее, с хромом и сталью, с заграждениями по всей длине — футуристическая тюрьма. Я отдышалась, прежде чем переступить порог. Потом подошла к стойке приема посетителей и как можно естественнее спросила Жюста. Похоже, никто здесь его не знал: вы только представьте себе, мадемуазель, если бы пришлось знать в лицо всех работников радиостанции, первой станции в стране, между прочим, представьте себе мозг, который для этого понадобится, к тому же он техник, кто знает, может, на подмене, надо по крайней мере сообщить нам хоть какие-нибудь подробности!

Я могла бы сказать «чернокожий», но, сама не знаю почему, выбрала другое, сказала: Абель.

Это слово оказалось волшебным заклинанием. Все девицы за стойкой сразу же разулыбались: ах, Абель, надо было сказать с самого начала, идите по коридору в самый конец, а затем поднимитесь на второй этаж, это третий отдел, подождите, я предупрежу, как вас представить, мадемуазель?

Я ответила: Аньес.

— Аньес, а дальше?

— Аньес Жюста.

Девицы за стойкой захихикали громче: «Алло, тут Абеля спрашивают. Мадемуазель Жюста». Я подумала: издеваются они надо мной, что ли, или же просто дуры, слабоумные? В другое время, разумеется, мне захотелось бы это проверить. И я наверняка расквасила бы им их индюшачьи рожи. Но сейчас у меня только одна цель, поговорить с Жюстом.

В третьем отделе меня усадили в уголке на удобном диване. Но я там не осталась из-за опасения заснуть. Просто прислонилась к стене и стала терпеливо ждать. Минут через двадцать открывается дверь и появляется Абель. Говорит мне:

— Здравствуйте, Аньес. Аньес Жюста.

И улыбается, как девицы за стойкой. Обдолбанные они тут все, что ли?

— Наконец-то познакомимся, — бросает он, разглядывая меня. Потом добавляет: — Я тебя представлял себе не такой худышкой.

Вот как? Сам-то он вполне соответствует представлению, которое я о нем себе составила. Заученная, достаточная самодовольная улыбка: он ждет, чтобы им восхищались. На самом деле он уродлив — коротконогий, с сальными волосами; внешность ублюдка, но, похоже, я единственная это замечаю. Могу поспорить, что все его окружение, как и Жюст, видит только его известность да бабки, которые он зашибает. Значит, пускай распускает хвост ради своих обожателей, пускай создает иллюзию, будто его карьера не знает границ, мне плевать. Я тут не ради него.

Я спрашиваю, можно ли мне повидать Жюста. Не расставаясь со своей улыбкой, Абель объясняет: Жюста сегодня здесь нет, он занят на другой передаче, не повезло, бедняжка Аньес, это исключительный случай, так что сегодня ночью ты его не увидишь, по крайней мере не здесь, придется тебе вернуться домой.

Он все еще изучает меня, осматривает мой силуэт вдоль и поперек искушенным взглядом. Ненавижу такие взгляды. Мои кулаки сжимаются, а он протягивает мне потную руку:

— Извини, перерыв кончается, пора снова выходить в эфир, так что пока, дорогая Аньес, надеюсь, скоро увидимся!

Дверь закрывается, оставив меня в замешательстве. Я была готова проклинать этого типа, а он заявляет: «Пока, дорогая Аньес, надеюсь, скоро увидимся!» Начинаю размышлять: если верить этому приветливому тону, Жюст ничего не рассказал о наших трудностях тому, которого представляет своим лучшим другом. Выходит, я по-прежнему любима! Я покидаю второй этаж, прохожу через холл и пускаюсь в обратный путь, ошеломленная, все пережевывая эти два слова: «Дорогая Аньес». Неужели я ошиблась насчет отношения Жюста и насчет Абеля? Может ли он стать моим союзником?