Сердце гулко стучит в ушах. Раз. Другой. А потом просто замирает.

Его рудименты. Сотни рудиментов.

Собранные ради мести.

Потрескивание огня в камине кажется слишком громким, пока я пытаюсь осознать услышанное.

Сколько людей так и не вернулись к своим семьям? Сколько из них были, как Эдриан? Или Ши?

За месяцы, проведенные вместе, я создала у себя в голове образ человека, который обнажает меч только по веской причине. Я убедила себя, что его рудименты забраны у опасных потомков, но правда оказалась куда страшнее. Он убил их всех.

Потому что один потомок вырезал его семью. Потому что он ненавидел себя за то, что тоже один из них.

Какая-то часть меня приходит в ужас. Комната кренится, кожа покрывается липким холодным потом, пока я борюсь с подкатывающей тошнотой. Но потом я вспоминаю о Инквизиторе, который посвятил свою жизнь помощи другим. О человеке, который ничего не просит для себя, отдавая все своим подопечным. Я вспоминаю Инквизитора на полигоне, гоняющего Ши до дрожи в руках, потому что он хочет, чтобы она выжила. Мужчину, который дал Эдриану доступ к своей библиотеке и помогал ему искать ответы. Не только ради себя, но и ради всех потомков, чтобы никому из них не пришлось столкнуться с яростью и очередным циклом войн.

Я делаю несколько медленных, глубоких вдохов. Сердце снова начинает биться, когда я вспоминаю, как он сражается: опираясь лишь на сталь, дисциплину и собственное тело, заставляя себя выкладываться на полную, хотя мог бы закончить бой за секунды с помощью рудимента.

Я думала, это гордость. Или какой-то обет, сути которого я не понимала.

Но это не так.

Это покаяние.

Оно в каждом новобранце, которого он тренирует. В каждой жизни, которую он отказывается отнять с помощью своих сил. Потомок, убивший всех тех людей много лет назад, с тех пор проводил каждый свой день, борясь за то, чтобы стать лучшим человеком.

И он им стал.

— Так вот почему ты не используешь свои силы, — шепчу я.

Он коротко кивает.

— Они напоминают мне о том, что между правосудием и превращением в монстра очень тонкая грань.

Мне хочется сказать ему, что он не монстр, но сейчас он вряд ли мне поверит.

— Эдриан показал мне то, чего я не знал. Научил, что есть другой путь. Что я могу контролировать силы, которые забрал. Могу возвыситься над их притяжением.

— Твои рудименты? — уточняю я.

— Мне не нужно было забирать их. — Он чуть откидывается назад. — Не все бессмертные, которых я убил, были невиновны. Некоторые из сил, которые они носили в себе…

— Но ты все равно их забрал, — заканчиваю я за него.

Он поворачивается и смотрит мне в глаза. Но в его взгляде нет утешения. Он смотрит на меня, как человек, собирающийся открыть дверь, которую лучше бы держать закрытой, он как будто готовится к тому, что произойдет, если по ту сторону двери больше не окажется меня.

Я вижу это в его зимне-синих глазах — уверенность в том, что я больше никогда не посмотрю на него по-прежнему.

— Мое право по рождению — одно из самых темных, Арден. Это… — Он делает паузу, тщательно подбирая слова. — Я веду постоянную битву за контроль над ним. С того самого дня, как я вернулся из мертвых, оно бурлит под кожей, выжидая своего шанса. Горе все усложняет. И ярость. И желание обладать тобой… — Он сглатывает. — Единственное, что его сдерживает, это мой обет, это клетка для моего права по рождению. Но если меня загнать в угол… Если я когда-нибудь снова потеряю контроль над ним, клетка рухнет. И ее будет уже не отстроить заново с той стороны.

Я открываю рот, чтобы спросить, какое право по рождению Звезды дали ему взамен за участие в их бесконечной игре, но передумываю. Не тогда, когда я еще не готова признать, что мое право по рождению может оказаться хуже.

Но он видит мое лицо.

— Оно чудовищно, — шепчет он. — Это проклятие, которое я заслужил.

— Я в это не верю. — мои пальцы находят его рукав и цепляются за ткань.

— Я даже не осознавал, что использую его… — Кадык на его шее дергается. — Я не знаю, сколько я убил людей вроде Эдриана. Сколько из них были напуганы, не обучены, а потом я… — Он проводит рукой по лицу. — Я даже не дал им шанса. Вот почему, когда в Беллаторуме появляется потомок, я помогаю ему.

Как Ши.

Но то, как он это говорит, заставляет меня спросить:

— В Беллаторуме есть и другие потомки?

— Несколько. Некоторые уже ушли. Уверен, придут и другие. — Его взгляд задерживается на мне, словно он ищет прощения, которого не может дать себе сам.

— А ты не боишься, что, обучая их…

Вина пронзает меня насквозь и обрывает вопрос на полуслове.

Но ведь они не все такие, как Ши.

— Было бы справедливо, если бы я погиб от рук того, кому доверяю. — Его голос звучит твердо, но взгляд отводится в сторону. — Слишком много бессмертных открыли дверь Инквизитору, а впустили волка.

— Ты больше не тот человек. — Я беру его за руку, ожидая, пока он снова не обратит на меня свои затравленные глаза. — Ты имеешь право простить себя.

Он приподнимает бровь, но не указывает на мое лицемерие.

Тем не менее, я не отступаю.

— Тебе дано право выбирать. И ты делал этот выбор все это время.

— А если я больше не смогу? — это звучит как пустой шепот. — Когда начнется цикл…

Кожу на груди начинает покалывать. Я закрываю глаза, словно могу от этого спрятаться.