— Я не смогу.

— Сможешь. — Его губы дергаются в попытке улыбнуться. Но получается отвратительно. — Я ведь сам тебя тренировал, помнишь? Ты знаешь все мои слабые места.

В этом нет ничего смешного. Я качаю головой.

— Я ни за что не смогу победить тебя в бою.

И где-то глубоко внутри, там, где больно, я знаю: этот бой мне тоже не выиграть. Что я спасу его любой ценой.

— Назови мое имя. Это поставит меня на колени, — шепчет он, словно эта мысль разбивает сердце и ему самому. — Это можешь сделать только ты. Потому что ты та, кто нашла его… нашла меня.

Он не отдает мне контроль. Он доверяет мне.

Эндимион поднимает руки и накрывает мои ладони, все еще сжимающие его лицо.

— Пообещай мне. — Его большой палец поглаживает тыльную сторону моей ладони. — Пожалуйста.

Именно это «пожалуйста» меня добивает, и я даже не пытаюсь остановить капающие слезы.

— Обещаю.

Он склоняет голову и коротко кивает.

— Умница.

Никакого «спасибо». Никаких колебаний. Лишь жуткое осознание того, что ни один из нас не может отказать другому.

Потому что именно так выглядит доверие в нашем мире. Не клятвы, прошептанные при свете свечей. Не обещания вечности. Это клинок, вложенный в твою руку, и вера в то, что ты поймешь, когда его применить.

Эндимион доверяет мне то, чего боится больше всего на свете. Самого себя.

Эта мысль тяжелым грузом опускается на грудь. И не потому, что я боюсь того, кем он может стать, а из-за того, что шевелится внутри меня самой. Метка над сердцем пылает так горячо, что я едва сдерживаюсь, чтобы не коснуться ее.

Но не касаюсь.

Эдриан говорил, что предзнаменования ни к чему не обязывают. Что Звезды указывают путь, но, в конечном итоге, не они решают нашу судьбу. Что Предвестник это предупреждение, а не приговор. Я хочу ему верить, но с каждым днем все труднее игнорировать изменения, происходящие внутри меня. Это что-то, что взывает к моему горю и гневу.

Сколько времени осталось, прежде чем я отвечу на этот зов?

Тишина между нами затягивается, полная того, чему мы отказываемся давать имена — того, кем боимся стать.

И я знаю, что должна сделать.

— Если это произойдет… — Метка обжигает предупреждением. — Если случится худшее…

Он щурит глаза. Тем самым взглядом, который обычно предшествует приказу, который, как он знает, я проигнорирую.

— Арден…

— Я найду тебя, — повторяю я.

Его челюсть каменеет.

— И, если не смогу вернуть тебя? — Вопрос повисает в воздухе тяжелым вздохом.

Он закрывает глаза на долю секунды. Наконец, кивает.

Я заставляю себя протолкнуть слова сквозь ком в горле.

— Тогда я сделаю то, о чем ты попросил.

Смесь боли и облегчения проносится по его лицу, прежде чем скрыться под маской, которую он носит для всех остальных. Но я еще не закончила.

— Если это произойдет, — шепчу я, — Я не собираюсь позволить тебе сделать это одному. Если это произойдет… мы расплатимся вместе.

Он хочет возразить, но я затыкаю его.

— Только попробуй меня остановить. — Я подаюсь вперед, прижимаясь лбом к его лбу. — У тебя нет привилегии на благородство.

— То, о чем я прошу, это не благородство.

Я слегка отстраняюсь, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Нет, благородство. — Я очерчиваю контур его губ. — Ты благородный. Ты хороший человек, и я… прощаю тебя. За все. Я освобождаю тебя, Эндимион.

На мгновение мы замираем, глядя друг на друга, а затем я шепчу:

— Лети.

И он летит.

Ко мне.

Обещание, застывшее на наших губах, имеет горько-сладкий привкус, когда его рот накрывает мой. Он вскакивает на ноги, увлекая меня за собой.

Потому что куда бы ни пошел этот мужчина, я последую за ним. При свете огня его руки боготворят каждую клеточку моего тела. Мы оба ищем и делимся друг с другом нашими потаенными уголками. Когда не остается ничего, кроме тлеющих углей и тихого дыхания, он засыпает, прижавшись ко мне грудью, запутавшись рукой в моих волосах.

А я лежу без сна, наблюдая, как тени ползут по потолку и терзаясь от непрошеных мыслей, пока мой разум блуждает.

Скоро мне предстоит предстать перед королевой. Покинуть безопасную гавань этого момента. Отвечать на вопросы или доказывать, что я чего-то стою. И все это время его имя будет вертеться у меня на языке, словно монета, которую мне ни в коме случае нельзя тратить.