Шрифт:
Я Господу молюсь за всё земное…
Пора заканчивать — о главном не сказал.
Рассеян стал, болтлив по-стариковски.
От счастья увлажняются глаза —
Лишь ты поймёшь, и я с тобой по-свойски:
С брегов холодных прибыл Дариат.
Его ты помнишь. Близнецы с ним тоже!
Так выросли! Пошли в отца и мать.
Прекрасны! Друг на друга так похожи!
Их мать жива. Вдали от глаз людских,
Затворницей живёт, в далёкой чаще.
Молил уговорить вернуться их —
Но это, верно, замысел пропащий.
Такой могучей… ведьме… средь людей,
Я признаю, и правда жить опасно.
Она давно не прячет там детей,
Но… от себя наш мир беречь согласна.
А близнецы — в борьбе с грядущей тьмой,
Конечно, нам великая подмога…
Поведал всё… Молюсь я, друг ты мой,
Что не смогли мы — дети наши смогут.
О том молюсь, чтоб встретились мы вновь…
Да помянули все свои потери…
С тобой пребудут счастье и любовь.
Увидимся — даст Бог.
Я в это
Верю.
Стихи Юлии Токтаевой.
Консульство Гая Бруттия Презента (во второй раз) и Секста Квинтилия Кондиана, зима, Виндобона
180 год н.э. Виндобона — Вена.
Костры горели днём и ночью, унося души в Аид. Психопомп наверняка совсем сбился с ног. Хватает ли ему времени? Клавдий пишет, что в Риме ежедневно умирает две тысячи человек.
Хватает. Там, где каждый одинок, нет времени. Путь длится и мгновения, и вечность. Александр, ординарный медик Десятого легиона Близнецов, Благочестивого и Верного, знал это совершенно точно.
Иногда ему казалось, что для него тоже не существует времени. Вот в этом он уже не вполне был уверен, хотя зеркала-то ведь не врут. Когда он приехал сюда, Публий Сульпиций, глава всей медицинской службы легиона, вытаращился так, будто увидел призрака. В какой-то мере так и было. Они встречались в Пергаме двадцать лет назад.
— Твой отец не упоминал, что у него есть сын… — проговорил он еле слышно, — да и седая прядь такая же… Это и правда ты, Александр?
Досадно… Давно надо было волосы покрасить, слишком бросается в глаза примета, и таскает он её чуть не половину жизни. Дурень беспечный…
— Правда, Публий. Луций Корнелий Александр, сын Луция с Самоса, собственной персоной.
— Хорошо сохранился. Ни одной морщины нет. Поразительно. Ты изобрёл элексир молодости? Я помню, ты всё время возился с фармаками.
— Увы, нет. Но боги, видать, благосклонны.
— Ты ошибаешься, друг мой. Они тебя прокляли. Виндобона, дорогой мой, это я тебе скажу…
Он замолчал, подбирая сравнение.
— Жопа Ойкумены?
— Хуже…
— Если ты про чуму, то сейчас не спрятаться нигде. Уж поверь мне. Одиннадцать лет назад мы вместе с Галеном приехали в Аквилею. Тогда все дороги были забиты беженцами. Повсюду трупы. Сотни, тысячи. Едешь себе, а псы жрут тело какого-нибудь ребёнка и даже не пытаются убежать. Я никак не ожидал, что Клавдия от этого зрелища вывернет. Думал, уж он-то, великий Гален, не содрогнётся, всякое повидал, чего человеку видеть не следует.
— Содрогнулся, значит?
Александр пожал плечами, мрачно разглядывая покрытое пустулами лицо коллеги. Медик лежал, и, хотя был слаб, мог говорить. Лихорадка ослабла. Но причин для радости не было, это в нынешние времена хорошо известно даже простым обывателям, не говоря уж про врачей. Александр приехал в восьмой день болезни Сульпиция.
— А тебя, значит, не проняло?
— Наверное, я видел немного больше всякого дерьма. Но впечатлило другое. Как один мародёр обшаривал трупы, а у самого вся рожа в пустулах.
— Видать, полегчало, — натянуто улыбнулся Сульпиций, — как и мне… Вкус к жизни вернулся. Но может, ему и повезло.
Александр не ответил.
— К чему ты мне это рассказал? — спросил Сульпиций.
— К тому, что тогда были беженцы, а сейчас нет. Некуда бежать.
— Да. Разве что в море, на какой-нибудь необитаемый остров. Если бы боги были к тебе благосклонны, то вразумили бы там укрыться.
— Думаешь, ты один такой умный? — усмехнулся Александр.
— Ну а вдруг?
— Я-то точно дурак. Который раз лезу в пекло. Мало чумы, так ещё и война.