Шрифт:
За долгие годы он лишь считанные месяцы прожил на Самосе. Дорога ему выпала длинная и извилистая. Сам избрал такую.
Немало времени он провёл под Орлами. Всегда — ординарным медиком. Судьба мотала его от Британии до Индии. Он лечил. Спасал жизни.
А ещё искал и находил хищных выползней из мира теней. Уничтожал их, верно следуя однажды избранному пути.
Александр стал Мусорщиком. Сам — будто тень.
Он любил и был любим, но мгновения счастья всегда были мимолётны, ибо рано довелось ему осознать, что потерь на бесконечной этой дороге суждено ему пережить без счёта.
И не раз, не два безжалостная судьба испытывала крепость его, вновь и вновь пробуждая мысль, что страшнее человека нет в Ойкумене твари…
И всё же он не сходил с этого пути.
Когда-то их была всего горстка. Сейчас более ста. Они рассеяны по земле. Немногие знают его в лицо, хотя большинство слышало о «брате Александре».
Люди приходили в братство разными путями, но почти всегда двигала ими пережитая трагедия и жажда отмщения. Одни оказывались случайными попутчиками на краткое время. Кто-то оставался надолго. Кто-то — навсегда.
Пророчество Ключницы сбылось — поток тёмной силы захлёстывал землю, казался неудержимым. Языки людские обогащались именами существ, доселе невиданных.
Но сейчас, в Виндобоне, Александру предстояла другая борьба. Как и всегда — за жизни людей. Столь же отчаянная в своей безнадёжности, но при этом обыденная, ежедневная, рутинная. И оттого куда более страшная.
Публий Сульпиций умер в середине февраля, и его преемник с головой окунулся в работу. Без сна и отдыха, не покладая рук. Словно гладиатор-крупелларий, неуязвимый для чужих мечей, он стремился стать щитом для каждого. Немногочисленные помощники смотрели на него, как на бога.
Но он не был богом и день за днём, снова и снова ему приходилось отпускать уходящие души.
Через два дня после мартовских ид умер цезарь Марк Аврелий, и Корнелий Александр оказался единственным медиком у постели умирающего.
В войне наступило затишье, а вскоре пошёл на убыль и мор, словно со смертью цезаря развеялось некое проклятие, породившее Антонинову чуму.
Короткой июньской ночью, когда Александр, измученный бессонницей, заносил пережитое в дневник, в дверь постучали. Он открыл. Юный помощник, всегда со священным трепетом взиравший на главу валетудинария, сообщил, что встречи с ним ищет какой-то человек.
— Пусть войдёт.
На пороге возник рослый муж, германец из гермундуров, Тиудимер. Уже много лет он был самым близким, самым верным и преданным делу другом. Могучий воин, и следопыт из лучших, он десятки раз уходил за лимес, служа глазами и ушами Александра от Данубия до самого Янтарного берега.
Он произнёс всего три слова:
— Всё подтвердилось, брат.
Александр несколько мгновений, не мигая, смотрел на него. Потом перевёл взгляд на свои записи. На папирусе темнел чернильный набросок широкоплечей и сутулой нечеловеческой фигуры.
Александр потёр глаза, упёр локти в стол, прижав пальцы к вискам и некоторое время молчал. А потом, по-прежнему не глядя на Тиудимера, сказал:
— Я должен ехать.
— Позволь мне, — сказал Тиудимер, — ты нужнее здесь.
— Нет. Не тот случай. Встретиться с ним могу только я.
В сентябре новый цезарь Коммод заключил с квадами и маркоманнами мир. Вторая Маркоманская война закончилась. Риму так и не суждено было откусить две новых провинции, как намеревался Марк Аврелий.
Этот месяц выдался на диво тёплым и сухим. Лес стоял в своём самом богатом уборе, и сквозь редкую крону лип и дубов струился мягкий вечерний свет. В золотисто-медовых лучах кружился одинокий лист — первый вестник грядущего танца осени.
Александр спешился. Конь заметно нервничал. Путник положил ладонь ему на лоб, и прошептал несколько слов на языке, коего в этих местах на два месяца пути никто бы не понял.
Он не стал привязывать коня, в этом не было нужды, тот теперь стоял смирно. А если кто-то явится нехороший, что ж, пешим Александр остаться не боялся, а у верного друга пусть будет шанс спастись бегством.
Путник двинулся вглубь чащи налегке. Стремительно сгущались сумерки. В небе уже горела полная луна.
Скоро стало совсем темно, но Александр шёл, не останавливаясь, будто вокруг не бескрайний лес гельвеконов громоздился, а ухоженный садик с розами Миррины там, на Самосе.
Давно уже нет в живых Миррины, а её прекрасная нагая статуя ещё долго будет стоять там, пробуждая память, возвращая из небытия милые лица.
К телу тянулись колючие ветки, будто когтистые лапы неведомых ночных тварей. Александр не обращал на них внимания, не замедлял шага.