Шрифт:
Однорукий каким-то чудом удержался на краю сознания. Приподнялся. Но больше никто на него не напрыгивал, а рядом на траве истекали кровью три покойника.
Ловкий с мечом парень стрелой нёсся на пригорок. Там в полусотне шагов от женщины с детьми возникли три всадника. Все в чёрном. Юноша мчался к ним.
Но его помощь не потребовалась. Женщина спокойно и уверенно била из лука. Быстро и точно. Три стрелы — три трупа.
Юноша подбежал и приколол к земле одного из них, который ещё пытался ползти. Выдернул из его тела стрелу, поднёс к глазам и крякнул с досады — наконечник остался в ране.
— Не так надо, — покачала головой женщина.
Она как будто и не успела испугаться. Хотя грудь высоко вздымалась.
Юноша перевернул покойника, мечом распорол у него рукав чёрной рубахи подмышкой и некоторое время что-то там рассматривал. Потом пошёл к лошадям нападавших. Две испуганно заржали и бросились прочь. Одна осталась стоять смирно.
Женщина смотрела на парня. Терпеливо ждала. Он вернулся, неся ей горит одного из убитых.
— Что там? — спросила она.
— Ожог подмышкой, — ответил парень, — будто павлин хвост растопырил.
Она кивнула.
— Я же говорила.
Он сплюнул.
К ним приковылял, ощупывая челюсть, однорукий.
— Крепко приложили? — спросил юноша.
— Да уж… — пробормотал тот.
Он посмотрел на женщину и произнёс укоризненно:
— Вот говорил я тебе…
— Я бы справилась, — возразила она, помолчала и произнесла негромко, — прощайте, дорогие мои.
Вдалеке пророкотал гром. И дети, и взрослые посмотрели на восток.
— Приближается буря, — сказал юноша.
— Я знаю, — просто и спокойно ответила женщина.
Три лошади потрусили прочь, унося всадницу и двоих малышей на север.
Консульство Тита Элия Адриана Антонина Августа Пия (в третий раз) и Марка Аврелия Цезаря, остров Самос
140 год н.э.
Привет, мой друг. Здоров ли ты, ответь?
Я сам — не очень. Одолели хвори.
Спина и ноги вздумали болеть.
Что делать — старость… Кто же с ней поспорит…
Та, без которой смысла в жизни нет,
Всё так же — рядом. Но ворчуньей стала.
Меня бранит, тебе же шлёт привет.
Недавно только снова вспоминала.
Меня ревнует к статуе своей,
Нагой и юной среди роз прекрасных.
Ох, Дарса, сколько ж миновало дней…
Но наша жизнь не прожита напрасно.
Мы с милой часто, глядя на закат,
Молчим, друзей ушедших вспоминая.
Но — дети живы! Только вот, лет пять
Не видим их, лишь вести получая.
…с тобой не виделись двенадцать долгих лет.
Увы, главою воинского братства
Я больше быть не в силах. Дай совет,
Уж если хочешь сам в тени остаться,
Скажи мне имя — кто возглавит нас?
Нас больше ста. Вождя избрать пристало.
Пусть тьма грядёт когда-то, не сейчас,
Нам путь и опыт предстоит немалый…
Племянник старший твой — теперь эдил.
И, знаешь, отчим им весьма доволен.
У младшего я был весной и с ним ходил
К могиле, где Тит Лонгин упокоен.
Тот камень, под которым он лежит,
Подписан Клавдией Кандидой… Медой.
А дух её — над Дакией кружит —
Там прах развеять было ей обетом.
В их сыновьях не проявилась кровь,
Что создал Дионис. Но путь открыт им.
Путь чести. Если тьма вернётся вновь,
Что знали мы — быть не должно забыто…
Теперь носивший пурпур сам предстал
Пред Господа судом, в него не веря.
Немало возвратились из опал,
Для Квинта Марция открылись двери…
Понять загадку цезаря не смог.
То промысел Творца? Ответь мне, Дарса.
Сгубил достойнейших, а был ли в этом прок?
Но много сотворил для государства…
Иль верно подозрение твоё,
Что руку Падшего наш цезарь принял?
… и впрямь великая игра грядёт…
А мне уйти подходит время ныне…
Я не ропщу. Я прожил эту жизнь
Среди друзей, с любимою женою.
В борьбе за благо годы пронеслись.