Шрифт:
— Всё сходится, — согласился я.
— Тогда чего ты?
Я не знал, чего я. Я сидел и смотрел в стену, на которой у меня висела большая карта области с отметками наших объектов, красные флажки, синие, зелёные, и думал о складке между бровей и о том, как мальчик держит вилку в кулаке, будто лопату. Я в детстве держал вилку точно так же, и мама, то есть Вера Павловна, пять лет отучала меня, хлопая по руке. Но так держат вилку все дети, которых не отучили. Это ничего не значит.
— Ничего, — сказал я. — Просто… неприятно.
— Неприятно, — согласился Глеб. — Слушай, а может, правда другое агентство? Алинка же предлагала.
— Мама не даёт.
— А мама тебе зачем? Ты ж взрослый мужик. Скажи: мам, извини, не могу. И всё.
Я не мог сказать маме «не могу». Я никогда не говорил ей «не могу», с шестнадцати лет, с того дня, когда она забрала меня из отцовской квартиры, где пахло перегаром и прокисшей капустой, и привезла к себе на Белинского, и постелила мне на раскладушке в своей гостиной, и сказала: «Будешь жить тут. Учиться будешь. Человеком будешь». Я ей тогда ничего не ответил, я вообще тогда не разговаривал, месяца три. Но я пообещал себе, что никогда не скажу ей «не могу». Это было второе моё правило после «спрашиваю один раз». Их у меня вообще немного.
— Не буду я ничего менять, — сказал я. — Месяц. Потерплю.
— Двадцать три дня, — уточнил Глеб, посмотрев на календарь.
— Двадцать три дня.
Утром в тот же день, по дороге на объект, я проехал по Ильинской. Мне не надо было по Ильинской. Мне надо было по Рождественской, она параллельно и быстрее. Я поехал по Ильинской, потому что там было её агентство, и сам себе в этом не признался. У полуподвала с белой лентой на вывеске стояла Катя, на ступеньках, в белой рубашке, с волосами, собранными в узел. Рядом с ней стоял высокий мужик в бейсболке и протягивал ей бумажный стаканчик с кофе. Она засмеялась и взяла стаканчик. Он наклонился и поцеловал её в щёку, легко, по-свойски, будто делал это каждое утро.
Я проехал мимо, не сбавляя скорости. Через квартал заметил, что сжимаю руль так, что болят пальцы. Через два квартала понял, что не помню, как проехал светофор у Сенной. Мне было всё равно, кто приносит ей кофе. Мне было всё равно семь лет. Я повторял это вслух, в пустой машине, до самого Кстово, и к Кстово голос у меня стал такой, что я сам себе не поверил.Дома было тихо и пахло чем-то запечённым. Алина возилась на кухне, в фартуке поверх домашнего платья, и разговаривала по телефону, зажав трубку плечом, и я остановился в коридоре, разуваясь, и услышал, как она говорит.
— …нет, Катя, ты меня не поняла. Мне не нужны пионы в конце июня из Голландии за сумасшедшие деньги. Мне нужны пионы, которые не завянут к пятому часу банкета. Это разные вещи. Да. Да, я понимаю, что ты уже заказала. Значит, перезакажи. Я хочу розы. Пудровые розы, Остин, сорт «Джульетта». Да, я знаю, что «Джульетта» тоже дорогая. Мне всё равно. Это не твои деньги, это Веры Павловны. И голуби. Да, голуби. Белые. На церемонию. Я же говорила. Не говорила? Ну, значит, говорю сейчас. Двенадцать штук. Нет, не бабочки, бабочки дохнут, это пошло. Голуби. До пятницы найди, пожалуйста. Всё, мне некогда, целую.
Она положила телефон на стол и обернулась, увидела меня в дверях кухни и улыбнулась.
— О, пришёл! Я тут рыбу в фольге запекла, как ты любишь. Сейчас готово будет.
— Это Катя была?
— Катя. — Она вздохнула и вытерла руки о фартук. — Слушай, она меня беспокоит. Три раза уже меняли цветы, потому что она заказывает что-то не то. С тортом тянет. Музыкантам до сих пор ноты не отдала. Я понимаю, у неё ребёнок, она одна, тяжело. Но у нас свадьба через три недели. Может, всё-таки поговорить с Верой Павловной? Ну правда, Макс. Может, она не справляется.
Я смотрел на неё. Она стояла у плиты, раскрасневшаяся от жара духовки, с прядкой волос, выбившейся из хвоста и прилипшей к щеке, и смотрела на меня с той заботливой тревогой, с какой смотрела на маму, когда меряла ей давление. Я подумал, что Алина хороший человек. Что ей нелегко. Что любая невеста нервничала бы на её месте. Что голуби это, конечно, перебор, но у каждой невесты должен быть свой перебор, это закон природы, как говорит Глеб, у которого было две жены.
— Она справится, — сказал я.
— Ты с ней разговаривал? — спросила Алина. Быстро, без паузы, будто вопрос лежал у неё наготове и только ждал повода выскочить.
— Когда?
— Ну тогда. В понедельник. На террасе. О чём вы говорили?
— О террасе.
— Двадцать минут о террасе?
— Пять минут о террасе. Аль. Ты чего?
— Ничего. — Она отвернулась к духовке, открыла её, заглянула внутрь, и лица её мне стало не видно. — Просто спрашиваю. Мне ж интересно, как мой жених с организатором общается.
Я ушёл в ванную мыть руки. Стоял над раковиной, смотрел на воду, которая текла из крана, и думал, что Алина первый раз за два с половиной года спросила меня, о чём я с кем-то говорил. Она никогда не ревновала. Никогда не проверяла мой телефон, не спрашивала, где я был, не устраивала сцен, если я задерживался. Мне это в ней нравилось больше всего. Она была спокойная, как хорошо залитый фундамент. Я ни разу не видел, чтобы она нервничала, даже в больнице, даже когда маме было совсем плохо и врач сказал, что будет, то будет.