Шрифт:
А сейчас она нервничала. И это было понятно. И это было не похоже на неё.
За ужином телефон Алины, лежавший экраном вверх на краю стола, пиликнул, и на экране высветилось сообщение. Я не собирался читать. Я просто увидел его краем глаза, потому что телефон лежал рядом с моей тарелкой.
«Д.: Ну что невеста, скоро? Не забудь про старого друга))»
Алина быстро перевернула телефон экраном вниз.
— Кто это? — спросил я. Я не хотел спрашивать. Оно само спросилось.
— Денис, — сказала Алина. — Видеограф. Ну, я тебе говорила, у меня свой видеограф, знакомый, мы с ним в институте учились. Он всем так пишет, у него юмор такой, дурацкий. Он нам свадьбу снимать будет, со скидкой, по дружбе.
— Понятно.
— Он хороший видеограф, правда. У него портфолио огромное. Хочешь, покажу?
— Не надо.
Она положила мне ещё рыбы. Рыба была вкусная, с лимоном и укропом. Я ел и думал, что спросил её. Только что, вот сейчас, я спросил её, кто это. Я не помню, когда последний раз спрашивал Алину о чём-то, что меня не касалось. И она ответила. Быстро и без запинки, со всеми подробностями: видеограф, институт, юмор, портфолио, скидка.
Почему-то мне вспомнилась Катя в воскресенье семь лет назад, на кухне, под календарём с котятами. «У Альки ночевала. До трёх смотрели "Анатомию страсти", она меня ещё чаем отпаивала». Тоже быстро, без запинки. Со всеми подробностями.
Я отогнал эту мысль. Алина не Катя. Алина три года каждый день ездила к моей маме. Алина кормила маму с ложки, когда та не могла держать ложку. Алина научила маму заново писать левой рукой, сидела с ней над прописями, как с первоклассницей, и мама писала «мама мыла раму» и плакала от злости, а Алина смеялась и говорила «ещё раз, Вера Пална, ещё раз, вы же у нас отличница». Человек, который это делал, не мог быть плохим человеком. Человек, который это делал, имел право на дурацкие сообщения от однокурсников и на голубей.
В пятницу утром я заехал к маме по дороге на объект, завезти ей лекарства из аптеки, которые она заказала. Алина была уже там. Она приезжала к маме каждую пятницу с утра, до работы, и делала с ней гимнастику для руки, которую показал невролог: сжимать мячик, перекладывать фасоль из одной миски в другую, собирать пазл с крупными деталями. Я зашёл тихо, у меня свой ключ, и остановился в дверях гостиной.
Мама сидела в кресле у окна, а Алина на низком пуфике у её ног, и держала мамину правую руку в своих ладонях, и разминала пальцы, один за другим, медленно, бережно, как разминают руки музыканту перед концертом. Мама смотрела в окно. Алина что-то тихо говорила ей, я не слышал что. Солнце из окна падало на них обеих, на седую мамину голову и на тёмную Алинину, и это было похоже на картину, какую-нибудь старую, голландскую, которые я не люблю, потому что в них слишком много покоя.
— Ой, Максимушка, — сказала мама, заметив меня. — Ты чего крадёшься, как вор.
— Лекарства привёз.
— На кухню положи.
Я положил на кухню. Потом вернулся, поцеловал маму в макушку, поцеловал Алину в щёку. Алина подняла на меня глаза и улыбнулась, и улыбка была тёплая и усталая.
— Вера Пална сегодня молодец, — сказала она. — Двадцать фасолин за минуту. Рекорд.
— Двадцать одна, — поправила мама. — Ты одну уронила, она не считается, а я её подняла.
Алина засмеялась. Мама тоже, своим тихим смехом, прикрывая рот здоровой рукой.
Я стоял и смотрел на них, и мне было стыдно. За вчерашний вопрос про сообщение, за мысль про Катю, за калькулятор беременности с розовым аистом, историю которого я почистил, как подросток. За то, что я сижу в своём кабинете и считаю недели, вместо того чтобы радоваться, что у меня есть эта женщина на пуфике, которая делает с моей мамой гимнастику для руки.
— Я пойду, — сказал я. — На объекте ждут.
— Иди, иди, — сказала мама. Потом, когда я уже был в прихожей, крикнула мне вслед: — Максим! Подожди.
Я вернулся. Алина ушла на кухню мыть миску из-под фасоли, и мы с мамой остались вдвоём. Она смотрела на меня снизу вверх, из кресла, и правый уголок рта у неё был опущен ниже обычного.
— Я Катю пригласила, — сказала она. — На чай. В среду. Рассадку обсуждать.
— Зачем? Алина же может с ней…
— Алина не знает, кого с кем сажать. Я знаю. Тётя Люба с дядей Колей тридцать лет не разговаривают, а Нина Аркадьевна не выносит Толиной жены. Кто это Кате расскажет, кроме меня?
— Хорошо.
— И мальчика пригласила, — сказала мама. — Мишеньку.
Я стоял в дверях гостиной. Из кухни было слышно, как Алина гремит посудой, как льётся вода из крана, как стукнула о раковину металлическая миска.
— Зачем? — спросил я.
Мама посмотрела в окно. Долго смотрела, на тополь во дворе, на голубей на крыше соседнего дома, на облака. Потом сказала, не поворачиваясь:
— Он мне про белых медведей не дорассказал. Мне интересно.
— Мам.
— Что «мам»? Старая женщина хочет послушать про медведей. Нельзя?