Шрифт:
Миша принёс блокнот, раскрыл его у Макса на коленях и начал показывать. Вот белый медведь, вот морж, у моржа бивни бывают метр длиной, а вот ледокол «Ленин», он первый атомный, а вот «Арктика», она тоже атомная, а вот северное сияние, оно бывает зелёное и розовое, а вот карта, тут Северный полюс, а тут мой папа.
Он ткнул пальцем в точку на карте, нарисованной от руки. Точка стояла почти посередине Северного Ледовитого океана, и рядом с ней был нарисован маленький домик с флагом и человечек в шапке с помпоном.
— Это станция, — сказал Миша. — Мой папа там работает. Она дрейфует на льдине. Ну, то есть плывёт вместе со льдом. Папа там следит за погодой и спасает белых медведей, если они в беду попадают. Там нет интернета, поэтому он не может звонить.
Я стояла у своего стола, держа в руках синюю папку, и не могла пошевелиться. Зоя Петровна за своим столом сняла очки и положила их перед собой.
Макс смотрел на точку на карте. Долго. Потом сказал, медленно, как говорят люди, которые знают предмет:
— Дрейфующих станций на Северном полюсе сейчас нет. Последнюю закрыли давно, лёд стал тонкий.
Я увидела, как у Миши дрогнуло лицо. Не заплакал, нет. Он вообще почти никогда не плакал. Просто лицо у него стало растерянное, как у человека, у которого из-под ног выдернули ковёр, и он ещё стоит, но уже понимает, что сейчас упадёт. Он посмотрел на меня. Я хотела что-то сказать, хоть что-нибудь, но в голове было пусто, как в зале после банкета.
— Но, — сказал Макс.
Миша повернулся к нему.
— Но есть станции, про которые не пишут, — сказал Макс. Он говорил серьёзно, без улыбки, глядя Мише в глаза. — Секретные. Научные. Там работают очень немногие люди, самые лучшие. И про них не пишут в книжках и не рассказывают по телевизору, чтобы им никто не мешал. Если твой папа работает на такой станции, то ты про неё нигде не прочитаешь. И звонить оттуда нельзя. Не потому, что нет интернета. А потому что секретно.
Миша смотрел на него. Растерянность медленно сходила с его лица, уступая место чему-то другому, торжественному, будто ему только что доверили большую тайну.
— Правда?
— Я инженер, — сказал Макс. — Я строил на севере. Я знаю, о чём говорю.
— А вы там видели такую станцию?
— Нет. Я же говорю, секретные. Их никто не видит.
Миша подумал. Потом взял карандаш и рядом с точкой на карте аккуратно, печатными буквами, вывел: «СИКРЕТНО». Подумал ещё и добавил: «!!!».
— Спасибо, — сказал он Максу. — Я не знал.
— Пожалуйста.
Макс отдал ему блокнот и встал, и посмотрел на меня через голову Миши. Я не знаю, что было у меня в лице. Наверное, всё. Я так и не научилась держать лицо, когда дело касалось Миши.
— Мне пора, — сказал он. — Мама просила пометки на третьей странице посмотреть особенно внимательно. Про тётю Любу.
— Хорошо, — сказала я.
Он ушёл. Мы слышали, как хлопнула дверь, как он поднялся по ступенькам, и Миша смотрел ему вслед в бинокль, на его коричневые ботинки, пока они не скрылись за краем окна.
— Ботинки ушли, — сказал Миша. — Мам, а он хороший. Он знает про секретные станции.
— Хороший, зайчик.
— Засчитываю, — сказала Зоя Петровна хрипло. — Сорок семь на четырнадцать.
Она встала, взяла сигареты, которые держала в ящике стола на крайний случай и не трогала уже полгода, и вышла на улицу. Я видела в окно её ноги в бежевых босоножках, как она стояла у ступенек и курила, переминаясь с ноги на ногу.
Я села за стол и открыла синюю папку, и долго смотрела на список гостей, написанный от руки, крупным, неровным почерком, левой рукой. Против некоторых фамилий стояли пометки: «не рядом с Колей!!!», «глухая на левое ухо, сажать правым к столу», «не пьёт, следить, чтоб не наливали, обидится». На третьей странице, против фамилии «Ветрова Любовь Андреевна», было написано: «Люба. Сажать с Ниной. Нина знает».
И внизу, под последней фамилией, без всякой связи с остальным, тем же неровным почерком: «Капуста с характером. Яйцо и лук. Мише».
Я закрыла папку.
Я не понимала. Я ничего не понимала. Человек, который сказал «это твоя проблема». Человек, который стоял на террасе и сказал «мальчик на тебя похож, это хорошо». Человек, который смотрел на моего сына в «Откосе» так, словно тот был сквозняком, от которого надо отвернуться. Этот человек только что сел на стул, поджав ноги, и десять минут слушал про моржей, а потом спас Мишиного полярника. Спас его от собственной правды. Соврал, глядя ребёнку в глаза, чтобы ребёнку не было больно. Ради моего сына. Ради сына, которого он не хотел.