Шрифт:
Зачем?
Скачивание закончилось в начале второго. Я не стала открывать при Мише. Я дождалась вечера, когда отвела его к тёте Вале почитать про ледоколы, вернулась домой, заварила себе крепкий чай в мамином чайнике, дождалась свистка, сняла чайник с плиты, пока соседи не начали стучать, и села за кухонный стол с ноутбуком.
Триста сорок кадров. Я открыла первый.
Светка снимала хорошо. Даже сейчас, через семь лет, когда фотография ушла далеко вперёд, её кадры были живые, тёплые, с правильным светом, хотя свет в «Ласточке» был ужасный. На первых кадрах мы только пришли, рассаживаемся, Алина раздаёт нам фату из «Всё для праздника», Оля фотографирует меню на телефон, чтобы послать мужу. Я смеюсь. Я много смеюсь. Я не помнила, что я так много смеялась.
Я листала медленно, кадр за кадром, и смотрела не на нас, а на всё остальное. На бар, на стойку, на людей за соседними столиками, на бармена с серьгой. Программа показывала в углу каждого кадра время съёмки, до секунды, и я выписывала его в блокнот, как выписываю тайминг свадьбы.
21:12. Пришли.
21:47. Первый тост, общий.
22:31. Танцы.
22:50. У входа, на заднем плане, на краю кадра, полубоком: мужчина в серой рубашке. Входит. Оглядывается.
23:02. Алина на стуле, тост про вторую. Я смотрю на неё снизу вверх. У меня на лице восторг. Мужчина в серой рубашке сидит у дальнего конца стойки. Перед ним бокал. Он не смотрит на Алину. Он смотрит на меня.
23:15. Тот же мужчина, на том же месте. Перед ним тот же бокал, полный.
23:38. Алина у стойки, заказывает. Рядом с ней бармен поджигает апельсиновую кожуру. В руках у Алины два бокала, оба одинаковые, оранжевые, с кожурой на краю. Мужчина в серой рубашке в трёх стульях от неё. Они не смотрят друг на друга.
23:41. Алина идёт к нашему столу. В руке у неё бокал. Розовый. С ломтиком грейпфрута на краю. Другого бокала в кадре нет.
Я долго смотрела на два этих кадра, переключаясь между ними туда и обратно. Двадцать три тридцать восемь: два оранжевых бокала. Двадцать три сорок один: один розовый. Прошло три минуты. За три минуты бармен мог сделать ещё один коктейль, розовый, «специально для невесты, бармен придумал». Мог. Алина могла поставить оранжевые на стойку и взять розовый. Могла. Светка не снимала каждую секунду, между кадрами было по две, по пять, по десять минут. В этих паузах могло произойти что угодно.
Это ничего не доказывало.
23:58. Я пью розовый коктейль. Смеюсь.
00:14. Я танцую. Лицо уже какое-то не моё. Улыбка медленная.
00:20. Я у стойки, на высоком стуле. Алина обнимает меня за плечи. Это тот кадр, который я видела в распечатке, в коробке на антресолях. Только теперь он был большой, на весь экран, в хорошем разрешении, и я могла увеличить любую его часть. Я увеличила своё лицо. Глаза полузакрыты, зрачки, насколько было видно в этом свете, огромные, на всю радужку. Я увеличила мужчину на заднем плане. Тридцать лет, может, чуть больше. Тёмные волосы, коротко стриженные. Нос с горбинкой. Небритый. На запястье левой руки, лежащей на стойке, часы, большие, с металлическим браслетом. Он смотрел на нас, на меня и Алину, без улыбки, внимательно, как смотрят на дорогу, по которой сейчас придётся ехать.
00:31. Последний кадр, где я есть. Я сижу на диванчике у стены, голова на плече у Алины, глаза закрыты. Алина смотрит в телефон.
00:47. Последний кадр вообще. Светка снимала, видимо, уже просто так, бар, свет, бутылки. На краю кадра, у выхода, спиной к камере, мужчина в серой рубашке. Уходит. В руке телефон, экран светится.
Больше кадров не было. Светка, наверное, ушла после этого, или села за стол, или ей надоело.
Я сидела над ноутбуком до трёх ночи, листала эти кадры снова и снова, увеличивала, сравнивала, выписывала время. Чай остыл. В окне напротив погас последний свет. Где-то внизу, во дворе, пьяный голос пел про чёрного ворона, потом замолчал.
Я не нашла ничего, что можно было бы показать кому-то и сказать: вот, смотрите. Ни одного кадра, где Алина что-то сыплет в бокал. Ни одного кадра, где она разговаривает с мужчиной в серой рубашке. Ни одного кадра, где этот мужчина делает хоть что-нибудь, кроме того, что сидит у стойки с полным бокалом, который он так и не выпил за полтора часа, и смотрит на меня.
Только два бокала, которые превратились в один, другого цвета. Только мужчина, который пришёл в 22:50 и ушёл в 00:47, ровно тогда, когда Алина увезла меня на такси, и всё это время не пил и не танцевал. Только мои зрачки на всю радужку. Только четыре синяка на плече, которые я помнила, но которые уже семь лет как прошли.
В понедельник Зоя Петровна сообщила мне новости от Тамары, шеф-кондитера.
Ночного портье в «Откосе» семь лет назад звали Сергей Луков. Он уволился через полгода после того, как Гусев выкупил гостиницу целиком и поменял весь персонал. Сейчас Луков работал в такси, Тамара достала его телефон через третьих лиц, и Зоя Петровна ему позвонила. Он ничего не помнил. Сказал, что пьяных невест у него за три года было больше, чем у Зои Петровны гостей на банкетах, и что если всех запоминать, то сопьёшься. Камеры в гостинице тогда были только на входе, и записи хранились неделю, потом затирались. Журналы регистрации выбросили в двадцатом году, когда делали ремонт.
— Тупик, — сказала Зоя Петровна. — Извини.
— Ничего.
— Он одну вещь сказал только. Я не знаю, тебе надо или нет. — Она нахмурилась, вспоминая. — Сказал, что у них правило было: второй ключ от номера давали только тому, на кого номер записан. Гусев за этим следил, потому что у них раньше случай был, мужик к чужой жене в номер пришёл с ключом, который портье ему по дружбе дал, и там такое было… Короче, после этого строго. Только тому, кто записан. Лично в руки.
Я подумала, что Алина была записана на этот номер. Что ей могли дать второй ключ. Что ей вообще могли дать сколько угодно ключей.