Аркадий сбросил свою связку и тут же сел на камень.

— Если мне когда-нибудь снова предложат проводить экскурсии, я буду брать доплату за непредвиденные работы.

Прежде чем развести костёр, я сложил камни, чтобы огонь не разбежался. Потом мелкий хворост, кора, сухая хвоя. Аркадий нашёл у себя в кармане огнивную коробочку, и после пары неудачных попыток огонь всё-таки ухватился за растопку, а вскоре костёр ожил, потрескивая и жадно облизывая сухие ветки. Я протянул к нему руки и понял, что всё это время мёрз сильнее, чем мне казалось.

Через несколько минут из гондолы вышла Кристина. В руках она несла сумку и выглядела уже чуть более собранной. За ней лениво следовал Барсик. Он сразу устроился с подветренной стороны костра, всем видом показывая, что огонь развели лично для него.

— Я проверила запасы, — сказала Кристина. — С голоду мы не умрём.

— Вот это звучит лучше, чем большинство новостей за сегодня.

Кристина поставила сумку на землю и начала вытаскивать наши богатства. Пара сухих пайков, остатки хлебцев, вяленое мясо. Сыр выглядел так, будто ещё день-два — и разговаривать с ним придётся отдельно. Последним появился шоколад. Кристина посмотрела на него, потом на нас и сразу отложила свёрток подальше.

— Это мы пока трогать не будем.

Основной расход, как выяснилось, пошёл не из наших запасов, а из запасов самого Аркадия. Он действительно жил на дирижабле и держал там всё необходимое для жизни, не роскошной. В гондоле нашлись мешочки с крупой, сушёные овощи, соль, чай, ещё немного мяса, маленькая сковородка, котелок и даже банка с чем-то сладким, что Аркадий назвал «почти вареньем».

Мы поставили котелок на камни, налили воды, добавили крупу, сушёные овощи и куски мяса. Получалось что-то среднее между кашей и похлёбкой.

Аркадий сидел у костра, грея руки, и смотрел на гондолу.

— Никогда не думал, что буду обедать возле собственного дирижабля в горах за стеной баронства.

— Собственного? — уточнил я.

Он смутился.

— Ну… я за ним ухаживал. А теперь он ваш?

Я посмотрел на дирижабль.

— Теперь он наш общий источник проблем.

Кристина вздохнула.

— Очень точное определение.

— Зато летает, — тихо сказал Аркадий.

И в этих двух словах было столько счастья, что я не стал спорить. Когда еда наконец была готова, мы расселись вокруг костра. Кристина раздала деревянные ложки, Аркадий достал пару металлических мисок, мне досталась какая-то глубокая чашка с трещиной у края. Барсику, естественно, выделили мясо отдельно, чтобы он не считал себя обделённым и не начал рассматривать нас как запасной вариант обеда.

Я ел и время от времени поглядывал то на Барсика, то на торчащий из-за камней дирижабль. Интересный всё-таки получился обед. Где-то там люди Стоуна наверняка уже рвали землю в поисках беглецов, а сами беглецы сидели у костра, ели горячую кашу и обсуждали ремонт угнанной древней машины. Для полного спокойствия не хватало разве что вина.

— После еды, — сказал я, — осмотрим всё, что можно разобрать. Нужна ткань, тонкие панели, что угодно, чем можно закрыть дыру хотя бы временно.

Кристина кивнула, а Аркадий задумался.

— В пассажирском отсеке есть декоративные шторы. Плотные. Ещё обивка на части сидений, но она не рассчитана на такую нагрузку.

Барсик поднял голову от своей порции.

«Козлиные шкуры всё же лучше.»

— Твоё предложение занесено в список. В раздел «если всё станет совсем плохо».

«То есть скоро.» Хмыкнул Барсик.

Интерлюдия.

Дорогу вдоль аномалии спокойной не называл никто. Даже когда вокруг ничего не происходило, задерживаться здесь без необходимости не любили. Справа тянулся заросший склон с редкими деревьями и россыпями камней, а слева была аномалия. Самой границы глаз не видел, но почувствовать её мог почти любой. Воздух там становился суше, тяжелее, иногда во рту появлялся слабый металлический привкус. Егеря к этому привыкли. Или хотя бы давно научились не показывать, что им не по себе.

Сегодня по дороге шёл обычный проверочный отряд. Несколько всадников, запасные лошади и повозка с приборами. Такие выезды устраивали раз в несколько дней: проходили вдоль границы, смотрели старые отметки, ставили новые, если требовалось, а потом везли записи обратно в крепость. Ничего интересного обычно не случалось. Граница за годы понемногу двигалась наружу, иногда сильнее, иногда почти незаметно, но направление не менялось. Старший егерь Мирон этот маршрут терпеть не мог, хотя относился к работе серьёзнее большинства. Слишком много народу уже погибло после слов: «Да что там мерить, она почти не меняется».

— Здесь остановимся, — сказал он и поднял руку.

Лошади встали. Двое егерей спешились и полезли к повозке. Один вытащил складную стойку, второй достал кристальную рамку. Пока её протирали от дорожной пыли и закрепляли на месте, Мирон подошёл к старой вехе. Металлический штырь торчал у края дороги уже много лет. Табличка потемнела, на ней едва читались старые отметки.

Мирон сверился с журналом.

— Давайте.

Кристалл засветился мутно-жёлтым. Егерь возле прибора покрутил настройщик, дождался, пока дрожание света уляжется, и замер. Тонкая световая нить потянулась в сторону аномалии.