Он прижал меня к капоту, целуя еще и еще, и мы были двумя детьми, красный металл обжигал, мы были двумя возбужденными детьми, которых пожирала любовь.

Я записалась на курсы на следующий же день. Водить у меня получалось интуитивно, и я получила права с первого же раза, после минимального количества учебных часов. Шутила с экзаменатором, которого нашла симпатичным. Все это было не таким уж пустяком: я не просто получала водительские права, для меня они стали свидетельством о способности жить.

Я вернулась домой, торжествующе размахивая бумажкой.

— Получила!

Я была так счастлива и горда, что ожидала такой же восторженной реакции от Жюста. Вместо этого он выслушал подробности моего экзамена, насупившись, и ядовито сказал:

— Понимаю, оглушительный успех. Только вот это твои права или экзаменатора, которого ты с первого раза отымела?

Не надо было терпеть такое обидное замечание. Может, стоило смело на него ответить… Но я смолчала. В тот момент предпочла просто сменить тему. Сделала вид, будто не расслышала. Отогнала от себя образ вышедшего из себя Жюста с туфлями в руках. В сущности, я отгоняла от себя все, что выходило за пределы здравого смысла. Начинала лгать самой себе. Потому что дела у Жюста шли вовсе не так хорошо, как ему хотелось это представить. Он так и не нашел, где ему учиться на фотографа, какие-нибудь вечерние курсы. Просматривал множество журналов, но все напрасно. Или было слишком дорого, или он был слишком стар, или там уже не было свободных мест. Постепенно его характер изменился. Он стал взрываться из-за пустяков. Уже не насвистывал, возвращаясь домой, проклинал свою работу и начальство, собирался участвовать в какой-то профсоюзной акции. На самом деле его все достало, и мы стали чаще ссориться. Он все хуже и хуже переносил мое желание раскрепоститься.

— Когда я проводил время с Абелем, ты упрекала меня за то, что я мало бываю дома. Говорила, что нам должно хватать нас самих. А теперь, когда я дома каждый вечер, требуешь, чтобы мы куда-нибудь ходили. Тебе, видите ли, хочется встречаться с людьми! С какими людьми, скажи на милость? О чем с ними говорить? Мы будем прекрасной парой: ученица булочника и грузчик! Блестяще! Благодарю покорно, хочешь выходить — выходи без меня.

— Ладно, согласна.

— И ты сделаешь это?

— Почему бы и нет? Я уже не могу в этих четырех стенах!

— Это все, что тебе может предложить грузчик. Хочешь квартиру побольше — ищи себе экзаменатора на курсах вождения!

Я первой уступала в этих спорах. И сделала бы что угодно, только бы он вернул себе свою улыбку и спокойствие. Я отказывалась объяснять ему: да, мне хотелось бесцельно побродить по городу, подышать воздухом разных мест, заглянуть в бары, посмотреть, как люди живут. Я должна была понять, что пропустила за десять с лишним лет — мотивации, ощущения человеческого существа. Узнать то, что ему-то самому было известно!

Жюст говорил: женщины странные создания, а ты странная вдвойне. Проходит день, проходит другой, я встречаю одну Аньес, потом хоп! — случается какое-то волшебство, и вот я живу уже с какой-то совсем другой.

Я терпеть не могла такие банальности, но была не способна дать достойный ответ. Так что помалкивала. Ждала, когда мы окажемся один на другом и он упадет в мои объятия, сраженный наслаждением. Я шептала: «Ну как, Жюст, я и в самом деле такая странная или просто женщина, которая тебе нужна? Что ты думаешь о достижениях новой Аньес?»

Я убеждала себя, что мы идем правильным путем. Мы возрождались в радости и в боли, и ничто уже не было нормальным. Были взлеты и падения, недопонимания, мелкие аварии. Все было не так уж плохо: наша любовь стала не такой гладкой, какой была при нашей встрече, но более зрелой, а также более сильной. Я верила в это, была даже готова подвергнуться кое-какому риску, стерпеть несколько ударов, чтобы достичь вершины.

Я закрывала глаза. Игнорировала накапливавшиеся мелочи. Вставала каждое утро, заявляя: я самая счастливая женщина на свете — хотя это было неправдой. Жюст больше не заезжал забрать меня вечером, после закрытия булочной. Возвращался поздно, все позже и позже. Становился нервным, раздражительным, часто неприятным.

Он предупредил меня: «Я должен снова заняться боксом, и не так, что одно занятие тут, другое там, займусь тренировками всерьез. При этой дерьмовой работе, когда я весь день вынужден толкать тележки, вечером мне надо разрядиться».

Он снова отставил книги в сторону. Снова смотрелся в зеркало — с ностальгией, насколько я могла заметить.

Я предлагала: «Давай сходим куда-нибудь! Подвигаемся, возьмем машину, прокатимся! Проветрим голову!»

Он отказывался. Возвращался в полночь, в час ночи, я чувствовала запах спиртного.

— Ты пил?

— Аньес, ты из полиции, что ли? Да, если хочешь знать, мы пропустили по маленькой со складскими ребятами. А ты что думаешь? Мы вкалываем, устаем, надо же расслабиться. Мы-то ведь в ожидании покупателей не лопаем круассаны день напролет, плюща себе задницу о табуретку!

Я вздрагивала, когда он говорил таким тоном, но запрещала себе вступать с ним в полемику: он был несчастен, ему нужно было найти приносящую удовлетворение работу. Из-за любви он распрощался с радио и фотографией, ушел со света в тень. А это вполне заслуживало компенсации. Я только сожалела, что он забросил поиски фотокурсов и старалась его приободрить.