Едва очутившись на улице, Паолина начала что есть сил вырываться.

— Поставь меня на землю! — прошипела она. — Я и сама могу бежать!

— Знаю, — ответил папа. — Побежишь со скоростью улитки назад в сторону дома.

— Но мне же обидно! — захныкала Паолина.

На них и так смотрела вся улица. Например, госпожа Рёзель. И промчавшийся мимо мужчина в распахнутом пальто и в костюме, с обвивающим шею на манер шарфика галстуком. Тот точно смеялся до слёз!

— А мне нет, — ответил папа. — Хотя я ничего не могу поделать с тем, что у меня до ужаса обидчивая дочка, которой вообще-то уже шесть лет. Она уже и в школу ходит, и писать скоро научится, а всё равно ведёт себя так, будто только пошла в детский сад.

Вот как! Да ничего обиднее Паолина в своей жизни не слышала! В ближайшую пару сотен тысяч лет она точно ему этого не забудет, даже если они за это время умрут раз так двадцать.

С этого момента она папе больше ни слова не скажет! И, уж конечно, не станет его обнимать и целовать!

Всю дорогу в машине она молчала.

И продолжала молчать до самой двери класса.

И даже слушать не стала, о чём папа говорил с госпожой Бреннер.

Вот бы у него язык в трубочку свернулся, вот!

Так всегда говорила бабушка Мари, когда её сосед возмущался, что ветви бабушкиной яблони снова повисли на его заборе.

«Интересно, а как выглядит язык, свернувшийся в трубочку?» — задумалась Паолина.

Она подумала о леденцах на палочке. Красно-белая карамель, свёрнутая спиралью — такие часто продаются на уличных ярмарках.

Паолина представила себе папу с застрявшим во рту леденцом и тихонько захихикала. Но смех быстро оборвался — стоило ей увидеть на своём привычном месте Катеньку.

— Ты сидишь на моём стуле, — сказала Паолина.

— Знаю, — ответила Катенька. — Но ты сегодня сидишь с Фридой.

«Это мы ещё посмотрим», — решила про себя Паолина. Папа продолжал говорить с госпожой Бреннер.

Они кивали друг другу и улыбались, что, конечно, было Паолине совершенно не интересно.

И то, как они пожали руки, она тоже заметила случайно. Именно так, да.

Папа развернулся и ласково помахал рукой Паолине.

Дзынь! — что-то разбилось у неё в груди. Папа выглядел довольным и явно о чём-то сговорился с учительницей. Предатель!

Паолина осторожно перевела взгляд назад на Катеньку.

Девочка рассказывала Мие, какого цвета шёрстка у её морской свинки Мукки.

— Она и белая, и чёрная, и коричневая, — говорила Катенька, — поэтому такой окрас называют трёхшерстным.

Паолина обернулась и сказала госпоже Бреннер:

— Катенька сидит на моём месте.

— Вовсе нет, — возразил Бен, который всё это время дурачился с Лукасом. — На твоём месте сижу я, Лукас — на моём, а Катенька — на месте Лукаса.

Надя Бреннер дважды хлопнула в ладоши.

— Пожалуйста, всем внимание! — воскликнула она и подождала, пока в классе не стало как можно тише.

Совсем тихо в классе не было никогда, потому что почти всегда кто-то что-то шептал, пил через соломинку или случайно ронял на пол карандаш, точилку или сразу весь пенал.

— Сейчас мы пойдём в кабинет естествознания, — сказала госпожа Бреннер. — Господин Буддлов перенёс туда ваши клетки с домашними животными.

— Зачем? — спросил Фредерик. — Разве наш урок пройдёт не в школьном саду?

— Мне бы очень этого хотелось, — вздохнула классная руководительница и показала на окно, — но вы разве не заметили вон ту большую тучу?

— Ой, точно! — воскликнула Катенька. — Там же скоро пойдёт дождь. А Мукки нельзя мокнуть!

— Правильно, — кивнула ей госпожа Бреннер. — Именно поэтому господин Буддлов и отнёс все клетки в кабинет естествознания.

— Ого, наверняка господину Буддельпо пришлось попотеть! — прокричал Лукас и поднял вверх большой палец.

Борис Буддлов числился у них завхозом. Школьникам было ужасно сложно произносить его фамилию, поэтому они уже много лет называли его господином Буддельпо. Ведь так даже интереснее! Да и самому господину Буддельпо так нравилось больше.

— Чур, я первый, — воскликнул Фредерик, сидевший за задней партой у окна.

Он вскочил со стула и принялся протискиваться вдоль ряда мимо Нильса, Тима и Финна. Остальные дети тоже выпрыгнули из-за парт. Лишь Паолина осталась на месте, потому как не успела сесть.