— Ладно. Такова жизнь.

Я отталкиваюсь руками от пола. Затекшие ноги подсказывают, что я провозилась дольше, чем думала.

И никто за мной так и не пришел.

Меня колет укол разочарования, но я его игнорирую.

Кого я надеялась увидеть? Обезумевшую толпу, желающую содрать с меня кожу заживо? Своего спасителя, который сегодня днем на моих глазах небрежно убил человека? Моего брата, который, сейчас скорее всего притворяется, что понятия не имеет, кто я такая, чтобы спасти собственную репутацию? Бродерик достаточно умен, чтобы держать остальную семью подальше. Это не должно причинять боль, но причиняет. Может, мне просто остаться запертой здесь, пока все делают вид, что ничего этого не было.

Я подхожу к окну и смотрю на небо. Звезды появились снова. Я изучаю каждое созвездие, старательно избегая той новой звезды, что ярко полыхает в темной полосе Ночного Шрама. Мой взгляд опускается во внутренний двор, и я замечаю шестерых стражников в форме, дежурящих прямо под окном. Двое из них смотрят прямо на меня, и я, оступившись, делаю шаг назад. На окне нет решеток, но с тем же успехом это могла бы быть клетка.

Опустив глаза, я впервые с тех пор, как покинула тронный зал, смотрю на свою кожу. Метка Равенелла начинает приживаться на моей плоти. Но и сейчас она не светится серебристым светом, как метки других посвящаемых. Каждая пересекающаяся линия, каждое острие звезды имеют огненно-красный оттенок, из-за чего кажется, что крылья ворона пылают. Весьма символично, учитывая то, как был уничтожен Равенелл.

Я не знаю, почему Звезды выбрали для меня это. Не знаю, за что они меня прокляли. Но мои руки тянутся к метке, и ладони пытаются приглушить этот пылающий свет. Метка не болит, когда я до нее дотрагиваюсь. Во время ритуала мне было не просто больно, это была настоящая агония, которая казалась куда более сильной, чем у остальных посвящаемых, но теперь она исчезла. Несмотря на огненные линии, теперь это просто часть меня.

И я ее не хочу. Я яростно тру кожу.

— Я Арден Икарос. Я живу в Дамалисе. Моя семья занимается фермерством. Мы занимаемся этим пятьсот лет. — Мой голос срывается, когда я шепчу: — Простите.

За то, что отпустила ту птицу. За то, что считала чем-то бессмысленным свое право по рождению. За все те резкие слова, что я наговорила Бродерику сегодня вечером, а Исидоре и Андри— за все эти годы.

Но как бы сильно я ни старалась стереть ее, сколько бы слез ни пролила и сколько бы раз ни извинялась, чувство вины не уходит.

Тихий стук в дверь прерывает мои молитвы.

— Войдите, — отзываюсь я настолько ровным голосом, насколько это возможно.

Внутрь входит та самая женщина-рыцарь, только теперь ее темные косички собраны сзади лентой, она быстро окидывает меня взглядом. Оценка узницы. Ее внимание на мгновение задерживается на моих покрасневших глазах, но она ничего не говорит.

— Я подумала, вам не помешает перекусить. — В ее тоне нет ни капли дружелюбия. Каждое слово отрывисто и имеет четкую цель. Как будто все в ней подчинено строгим военным порядкам. Она подходит к столу, ставит на него тарелку с едой и кладет сложенное платье. — И во что-нибудь переодеться.

— Спасибо, — выдавливаю я, несмотря на саднящее горло.

Моя благодарность ее не особо трогает.

— Что там происходит? — я киваю в сторону окна.

— Часовые, которых Инквизитор приказал выставить в караул? — она скрещивает руки на груди. — По-моему, это очевидно. Никто не хочет, чтобы ты сбежала.

— Они что, серьезно думают, что я выпрыгну из окна?

Тяжелая выдалась ночка. Кошмарная. Я была бы так рада проснуться и обнаружить, что это был всего лишь дурной сон. Но они что, серьезно, могли так подумать?

— Нет. Они думают, что вы улетите. — Она даже не моргает, произнося это.

Но у меня отвисает челюсть. Прыжок — это хотя бы рациональное предположение.

— Они не могут в это верить. Это невозможно.

— И тем не менее, сотня людей стала свидетелями невозможного сегодня вечером. — Она сверлит меня взглядом и дотрагивается до места у себя на груди, напоминая о том, что находится на моей. — Король приказал Инквизитору разместить их по всему двору и периметру дворца.

Еда, одежда, быстрое уничтожение любых надежд на побег. Что еще у нее по плану? С другой стороны, может, она из тех, кто действительно верит, что теперь у меня есть доступ к утерянной магии Равенелла.

— Вы же знаете, что это всего лишь суеверия, так? — холодно спрашиваю я.

Уголок ее губ изгибается в ухмылке.

— Суеверия убивают больше людей, чем магия.

— Это угроза? — спрашиваю я.

— Это предупреждение. — Теперь на ее лице нет ни следа веселья, темные глаза сужаются. — Сиди тихо.

— Ну, я как раз собралась устроиться поудобнее. — Я падаю на кровать и хлопаю по подушке Инквизитора. — Думаете, он будет против?

Она фыркает и отворачивается.

— На твоем месте я бы переоделась. Будет лучше, если ты прикроешь эту метку.

Она хватает платье со стола и швыряет его в меня так резко, что оно прилетает мне прямо в лицо. Я слишком ошарашена, чтобы ответить, и она выходит, запирая за собой дверь.

Мне снится жидкое пламя и падающие черные перья. Люди, вопящие под багровым небом. Я чувствую приближение конца, и это жарче, чем огонь всех семи кругов ада. Кожа покрывается волдырями. Дым забивает горло, пока я не начинаю задыхаться. Я просыпаюсь, жадно хватая ртом воздух. Руки комкают чистые белые простыни, крики все еще эхом звенят в ушах.