— Под тобой, — шепнула она.

— Ты хорошая и открытая, — пробормотал он темноте и тонкой полоске света, которую отбрасывала на потолок щель в соседнюю каюту. — Ты свободна от предрассудков и кокетства и ты не боишься. Как ты стала такой?

— Я тренировалась, — сказала она. — Не беспокойся по этому поводу.

— Мне никогда не было так хорошо с кем-то в первый раз. А со мной это было так давно. Было ли мне вообще так хорошо с кем-то.

— Было, — шепнула она.

— Никогда не было так хорошо с самого начала.

— Нужно, чтобы люди не так истерично друг другом интересовались, — шепнула она. — I like you a lot though. Так ты сказал, когда мы стояли наверху на палубе и разговаривали вечером. «Ай лайк ю э лот зоу», — передразнила она его акцент.

— Кажется, для меня это значило больше, чем ты можешь себе представить, — тихо сказал он.

— Ты говоришь так, как будто заранее это написал. Как будто это заранее написал кто-то другой.

— Для меня это как возвращение домой, — сказал он. — Это тоже было написано заранее. Ты для меня возвращение домой. Ты — мое возвращение.

— Так мы говорить не будем, — сказала она. — Это может все испортить, если все продлится достаточно долго.

— Ты — мое возвращение, — повторил он. Он чувствовал себя унесенным прочь, чувствовал, что тело стало легче и медленно парит среди моросящего по коже покоя; и он лежал в темноте, уставившись в потолок, и пока не хотел ни о чем говорить.

— Ты можешь рассказать мне, откуда это возвращение? — спросила она и положила прохладную руку ему на грудь, дотянувшись до плеча.

— Ich hab’ mein’ Sach’ auf Nichts gestellt [119] , — шепнул он. — Сейчас.

— О чем ты?

— Это слова, которые часто приходили мне в голову много лет. Но я давно забыл, что имел в виду, говоря так. Когда я слушаю тебя, и слышу, что ты думаешь о том, чтобы цепляться за вещи, я понимаю — я знаю, что имею в виду. Во время плавания я все ближе и ближе к этому подбирался.

Она тихо лежала и слушала, не показывая, трогает ли ее то, что он говорит, или совсем ей чуждо. Он продолжал:

— Это единственный для меня способ выразить надежду. За время войны я забыл, как строить ни на чем. Тогда у этого слова, у слова Ничто, был такой темный смысл.

— Я не понимаю тебя, — сказала она.

— Это неважно. И не нужно. Теперь я знаю, откуда возвращаюсь. Один раз наша организация послала меня на разведку в немецкий лагерь смерти в Эстонии, где польских евреев… Не помню, как называлось это место. Мне нужно было доложить о том, что там происходит, и донесение должно было отправиться в Лондон. Оттуда. Иногда, когда это вновь приходит ко мне, мне хочется…

Он замолчал и лежа уставился на тонкий луч желтого света на потолке. Она крепко держала его плечо и ничего не говорила. Потом села и на корточках выбралась через тесную койку на пол.

— Что ты делаешь? — шепотом спросил он.

— Сигарету, — ответила она. — Хочешь тоже?

— С удовольствием.

Он подвинулся к стене и она села на край, положив ногу на ногу. В полутьме он видел черные кудрявые волоски между скрещенных бедер; потом зажглась спичка и свет упал на ее груди с маленькими темными тенями под ними и глубокую черную щелку пупка. Она потушила спичку, и в темноте он улыбнулся тому, что она держала спину так прямо: грудь должна хорошо смотреться, пока закуриваешь.

Он полулежал в кровати, в той же позе, в какой застал Кэтрин, войдя в каюту, и смотрел, как ее кожа освещалась красным и гасла, когда они курили.

— Ты видела, как светилось вчера море? — спросил он и почувствовал, как ледяная вода из глубины, на мгновение подступившая к его прохладной, взволнованной ветром поверхности, отхлынула прочь.

— Это как заглядывать в себя, — сказала она. — Освещение внутри такое ненадежное, там светло, только когда кто-то приходит извне и свечение прорывается внутрь. Я такая — ты, может быть, не такой.

— Я не знаю, какой я теперь, — сказал он. — Не знаю, смогу ли я быть в мире с собой достаточно долго, чтобы выбрать нечто постоянное.

— Я ничего не выбираю, — сказала она. — Сейчас я как люминесценция на поверхности моря, — сказала она и так затянулась сигаретой, что ого-нек осветил ее. — Ты — что-то, что упало в меня и вокруг этого места теперь свет. Это ненадолго, но так хорошо почувствовать, как внутри осветилось.

— Ты — мое возвращение, и ты — целое море огней, — сказал он и тихонько засмеялся ей.