Шрифт:
— Хорошая птица, — сказал Пётр Ильич. — Это Анна расписывала, дочь моя. Она птиц лучше всех пишет. Счастье, говорят, приносит.
— Маме понравится, — сказал Макс. — Она птиц любит.
Он сказал это, не мне и не Петру Ильичу, а ларцу, глядя на жар-птицу. Я вспомнила, что Вера Павловна правда любит птиц. Что у неё на подоконнике всегда стояла кормушка для синиц, и зимой она высыпала туда семечки, а Макс ворчал, что синицы гадят на подоконник.
Мы вышли от Петра Ильича в начале пятого. Небо над Городцом за то время, что мы были в мастерской, изменилось. Солнце ещё светило, но с запада, со стороны Волги, наползала туча, низкая, тёмно-синяя, почти фиолетовая, с рваным белым краем, и ветер уже шевелил листья тополей и гнал по улице пыль.
— Гроза будет, — сказал Пётр Ильич с крыльца. — Сильная. Вы бы переждали.
— Мне надо на объект заехать, — сказал Макс. — Это двадцать минут.
— Ну смотрите, — сказал Пётр Ильич и ушёл в дом.
Мы не успели. Мы доехали до Заволжья, до промзоны на окраине, где за забором из профнастила Максовы рабочие заливали фундамент под какой-то склад, и Макс ушёл туда в своей белой каске, а я осталась в машине. Он ходил там минут сорок, разговаривал с прорабом, смотрел в чертежи, показывал что-то рукой. А потом туча накрыла нас, разом, как накрывают крышкой кастрюлю.
Сначала стало темно. Потом ударил ветер, такой, что машина качнулась. Потом пошёл дождь, не каплями, а сразу стеной, и лобовое стекло стало белым, и я перестала видеть забор, прораба, Макса, всё. Гром бил прямо над головой, раз за разом, и в его паузах я слышала, как по крыше машины лупит вода и как где-то рядом скрипит и стонет дерево.
Макс прибежал минут через десять, мокрый насквозь, с каской в руке, и плюхнулся на сиденье водителя, и с него текло, как из ведра.
— Дорогу на Нижний закрыли, — сказал он, вытирая лицо ладонью. — Прораб сказал, ему брат звонил, на трассе у Ковригина сосна на провода упала, ДПС стоит, никого не пускают. И на плотине пробка на километр, там авария.
— Надолго?
— Не знаю. Может, на час. Может, до утра.
Мы сидели в машине и смотрели, как дождь заливает стекло. Гроза не кончалась. Она уходила и возвращалась, кружила над Волгой, как кружат над добычей, и каждые пять минут небо раскалывалось белым и тут же грохало так, что я вздрагивала. Я позвонила Зое Петровне. Зоя Петровна сказала, что у них в Нижнем тоже льёт, что Миша с ней, сыт, читает про моржей, и что если я застряну, она заберёт его к себе ночевать, у неё раскладушка есть.
— Я ж тебе говорила, зонт возьми, — сказала Зоя Петровна. — А ты что? Ты прогноз смотрела. Прогноз, Катя, пишут люди, которые сидят в Москве в кабинете. А гроза приходит с Волги.
К восьми вечера стало ясно, что дорогу не откроют. Прорабу снова звонил брат и сказал, что сосна не одна, их там три, и что электрики работают, но до утра не управятся. Плотина стояла намертво.
— Тут гостевой дом есть, в Городце, — сказал Макс. — Я в нём один раз ночевал, когда тут объект начинали. На набережной.
Он поехал обратно в Городец, медленно, по лужам, похожим на озёра, с включёнными дворниками, которые не успевали сбрасывать воду. Гостевой дом был деревянный, двухэтажный, с резными балконами, на самом берегу Волги, и назывался «Купеческая пристань». Хозяйка, полная женщина в домашнем халате, открыла нам и всплеснула руками.
— Ой, ребятки, у меня ж всё занято! У меня ж тут фестиваль на выходных, народный, гуляния, вся Москва понаехала! Один номер только остался, наверху, под крышей. Там две кровати, узкие, но чистые. Будете?
Мы посмотрели друг на друга.
— Будем, — сказал Макс. — Спасибо.
Номер был маленький, под скошенным потолком, с деревянными стенами, с двумя узкими кроватями у разных стен, застеленными лоскутными одеялами, и с маленьким окном, в которое было видно Волгу, тёмную, в белых бурунах, и молнии над ней. Между кроватями стоял столик с лампой и графином воды. На стене висела картина, вышитая крестиком: изба, речка, закат.
— Я вниз, — сказал Макс. — Там терраса крытая. Посижу.
Он ушёл. Я села на свою кровать, у окна, и сидела, глядя на Волгу, и слушала, как дождь стучит по крыше прямо над головой, по железу, громко, ровно, как барабан.
Я думала о том, что он сказал в машине. «Я ничего не передавал через Алину». «Я ей сказал: передай, чтобы больше не писала». «Мне нечего было ей отвечать».
Если он не передавал «твоя проблема», то кто это сказал? Алина. Если Алина это придумала, то зачем? А если не придумала, а он врёт? Зачем ему врать сейчас, через семь лет, когда у него свадьба, а я никто?