Однако в том, что брат покойного Михаила Васильевича знал своё дело, сомневаться не приходилось. Если Козодоев был крупным и успешным помещиком и дельцом, то его братец крутился в совершенно иных кругах.

Первый мог собрать за столом половину уезда и заставить её глядеть себе в рот. Второй похожим образом разговаривал с купцами, заводчиками и чиновниками. Козодоев был большим зверем среди мелколесья. Его брат обитал там, где мелколесья не водилось.

Он не хвастал в обычном смысле. Не называл прибылей и не пересчитывал вслух собственное богатство. Просто между двумя глотками чая упоминал, что один подряд пришлось передать управляющему, за другой — судиться, а из-за третьего на прошлой неделе спорил с важным чиновником. Имя чиновника он произнёс небрежно, будто тот служил у него приказчиком. Даже не зная половины названных дел, я понимал главное: если этот человек чего-то хотел, он этого добивался.

Одного поля ягоды с братом. Главное, чтоб не кончил схожим образом.

Я доел пирожок, вытер пальцы салфеткой и тоже похвалил хозяина. Тот принял похвалу как должное. Варя молчала, так что говорить приходилось нам двоим. Точнее, говорил по-прежнему в основном хозяин, а я изредка вставлял слово и не забывал кивать в нужных местах.

Между тем в чайнике убавлялось, и в какой-то момент Павел Васильевич, наконец, перешёл к тому, ради чего, похоже, и затеяли всё чаепитие.

— Брата, конечно, жалко, — произнёс он. Улыбка с его лица не исчезла, но голос стал тише. — Скоропостижно ушёл, царствие ему небесное. И имение после него осталось добротное. Жаль только, что далеко оно отсюда. Не наездишься. А без хозяина любое дело быстро в упадок приходит.

Варя подняла голову. До этого она сидела прямо, положив ладони на колени. Теперь пальцы её сцепились.

— Я назначила управляющего.

— Конечно, моя хорошая. И правильно сделала, — дядюшка наклонился к ней и похлопал по сцепленным рукам. — Хоть будет кому крестьян в узде держать да за домом присматривать. Полгодика как-нибудь продержится, а там, даст бог, мы тебя замуж выдадим. Супруг твой всем и займётся. С мужской рукой дело быстро на лад пойдёт.

Сказал он это точно так же, как до того рассуждал о подрядах. Спокойно, уверенно, словно всё уже было решено и оставалось лишь дождаться нужного срока.

— Павел Васильевич плохого не посоветует, — мягко проговорила Елизавета Петровна. Она взяла чайник и долила Варе чаю, хотя та об этом не просила. — Мы ведь только о тебе и думаем, душенька.

Варенька медленно высвободила руки. Щёки её вспыхнули, а глаза загорелись тем самым огнём, что я видел, когда мы пробивались сквозь оживших мертвецов в её имении.

Варенька злилась.

— Я не собираюсь замуж, — произнесла Варя.

Слова прозвучали негромко, но в голосе девушки отчётливо лязгнул металл. —

— Ну что ты, Варенька, словно дитя малое? — дядюшка покачал головой, но улыбаться не перестал. — Кто тебя сейчас спрашивать-то станет, моя хорошая? Сама ведь понимаешь, в каком положении оказалась. Папеньки нет, маменьки давно нет, имение без хозяина… Тебе теперь не о капризах думать надо, а о будущем.

Тётушка тяжело вздохнула и стала поправлять ложечку на блюдце. Возразить мужу она не попыталась. Видимо, будущее Вареньки обсудили заранее и теперь сообщали решение самой заинтересованной стороне.

— Я могу сама управлять имением.

Варенька не повысила голоса. Она лишь выпрямилась и убрала руки с коленей, пристально глядя на родственников.

— Управлять-то ты можешь. Кто же с тем спорит? — дядюшка отпил чаю и осторожно поставил чашку на блюдце. — А вот серьёзные решения принимать, договоры заключать, сделки вести — здесь уж, извини, пока никак. Закон есть закон. Да и не только в бумагах дело. Ты сейчас особенно уязвима.

Он говорил с ней ласково. Именно это раздражало сильнее всего. Если бы повысил голос, приказал, пригрозил — Варя могла бы ответить тем же. Но дядюшка заботился. Оберегал. Объяснял неразумному ребёнку устройство жизни, и любое возражение заранее превращалось в неблагодарный каприз.

Я видел Вареньку в мертвяцком овраге. Видел и в ту ночь, когда Язвищи заполонили мертвецы. Ребёнком она явно не была и умела, когда требовалось, быть жёсткой и сильной. Но за этим столом её мнения действительно никто не спрашивал.

— И что же мне угрожает? — холодно поинтересовалась девушка.

— Как что? — дядюшка приподнял брови. — Найдётся какой-нибудь ловкач, обходительный, речи будет говорить красивые, подарки дарить, голову кружить… Ты и не заметишь, как он тебя окрутит. Мало ли в провинции благородных оборванцев, которые рады заполучить богатую невесту?

Во время всего этого монолога старший Козодоев взглянул на меня всего на секунду, но мне этого хватило. Очень уж красноречиво вышло. Пирожок, который я собирался взять, остался лежать в корзинке. Я откинулся на спинку кресла и улыбнулся хозяину. Улыбка вышла холодноватой… И, возможно, даже, вызывающей.

На большее сейчас права я не имел, но просто должен был показать хозяину, что понял, кого именно он считал благородным оборванцем. В целом, я способен пережить без обморока то, что было недалеко от правды. Однако эти слова я запомнил, и при случае хозяину припомню.