Я достал часы. Стрелки показывали без малого пять.

— Чёрт.

Отказываться было нехорошо. За всей суматохой я совсем забыл о Варе. Привёз её в Петербург, отдал родственникам и на том счёл дело законченным. Нехорошо вышло. Нужно было хотя бы узнать, как она там… Нормально ли устроилась, всё ли у неё хорошо.

— Мне нужна горячая вода, — сказал я служанке. — И сюртук почистить. Живо!

— Так я и знала, — тотчас отозвалась тётушка. — Только домой вернулся — и опять бежать. Один день спокойно провести не можешь…

Я уже поднимался по лестнице, а вслед мне неслись причитания. Закончила тётушка весьма неожиданным для меня пассажем:

— Ну ладно, хоть не к крестьянке какой-нибудь намылился. Глядишь, женишься да остепенишься. Варвара Михайловна хоть и сирота, а из хорошей семьи. Да и с приданым, надо полагать…

Я фыркнул от смеха и прикрыл за собой дверь.

К шести я почти успел.

Извозчик понукал лошадь всю дорогу, и когда мы остановились у нужного дома, с ближайшей церкви донёсся звон. Я на ходу поправил галстук, проверил часы и поднялся по ступеням.

Варенька встретила меня в гостиной. При виде меня она улыбнулась, но как-то неуверенно. Словно до последнего момента сомневалась, приеду ли я вообще. Я поцеловал ей руку, справился о здоровье, раскланялся с собравшимися родственниками и тотчас был представлен её дядюшке. Остальные после первых приветствий отошли на второй план. Здесь сразу было понятно, кто говорит за всю семью.

Ответить, как у неё дела, Варя не успела. Дядюшка уже шагнул навстречу, широко раскинув руки, и девушка отступила к чайному столу. Двигалась она осторожно, словно боялась задеть мебель в чужом доме. Я это отметил и тут же мысленно одёрнул себя. Дом и вправду был для неё чужим: ещё несколько недель назад она распоряжалась в Язвищах, а теперь снова должна была ждать, пока взрослые люди решат, куда её посадить и что ей делать дальше.

Сходство с покойным Козодоевым было заметно сразу. Та же грузная фигура, та же бычья шея, то же крупное лицо. Даже волосы были зачёсаны так же — назад, открывая широкий лоб. И радушие выглядело столь же показным и неискренним. Он широко улыбнулся, протянул мне обе руки и сжал мою ладонь так, что хрустнули пальцы.

— Александр Алексеевич! Наконец-то! Варенька столько о вас рассказывала, что я сгораю от желания с вами познакомиться! Но в первую очередь — хочу выразить глубочайшую благодарность за спасение моей несчастной племянницы. Если бы не вы… Подумать только, какое несчастье… Но что же мы стоим? Пожалуйте к столу! Прошу, прошу! Чай остывает, а нам ещё говорить и говорить…

Я даже слова сказать не успел.

Меня проводили к столу, усадили напротив хозяина и тотчас налили чаю. Варенька села по правую руку от дядюшки, Елизавета Петровна, супруга хозяина дома, — по левую. Пока служанка разливала чай, тот продолжал улыбаться и разглядывать меня с неподдельным интересом. Я с таким же интересом аккуратно оглядывался.

Комната была большая, светлая и обставленная без показной роскоши, но дорого. Здесь не пытались поразить гостя каждой вазой по отдельности. Его просто усаживали в кресло, давали осмотреться, и вскоре он сам начинал понимать, сколько стоят ковёр под ногами, серебро на столе и право не считать деньги при заказе всего остального.

Покойный Козодоев любил, чтобы достаток был виден сразу. Его брату, похоже, достаточно было самому знать, что именно он может себе позволить.

В чае оказалось молоко, на столе — варенье, печенье, корзиночка с горячими пирожками. После беготни по городу и поездки на кладбище я успел проголодаться, так что первое время слушал я в основном молча. Еда пока вызывала куда больший интерес.

Впрочем, уже скоро я насытился — потому как внимание мне оказывали явно особенное. Елизавета Петровна со всем тщанием следила за моей тарелкой. Стоило мне доесть один пирожок, как рядом немедленно оказывался второй. После третьего я попытался прикрыть тарелку ладонью, но хозяйка истолковала это как скромность и предложила кулебяку.

Павел Васильевич же говорил, не умолкая. В первую очередь он снова меня поблагодарил. Пожал мне руку ещё раз, теперь уже через стол, и долго говорил о том, что я сделал для Вареньки.

Благодарил он, кажется, совершенно искренне. Елизавета Петровна несколько раз поддакивала, а затем промокнула уголок глаза платком. Судя по их словам, в этой семье теперь до скончания веков будут поминать моё имя в молитвах. Варя при этом сидела рядом и что-то внимательно разглядывала в своей чашке.

Интересно, какова была бы их реакция, знай они, от чего и как именно я спас Вареньку?

Я, стараясь держаться как можно проще, сказал, что сделал лишь то, что на моём месте сделал бы любой порядочный человек.

— Скромность украшает молодого человека, — объявил дядюшка. — Но меру тоже знать надо. Варенька нам всё рассказала.

— Всё, что смогла, бедняжка, — добавила Елизавета Петровна и погладила племянницу по плечу.

Варенька подняла на него взгляд, и я понял: рассказала она далеко не всё. И правильно сделала.

Потом разговор перешёл на дела самого хозяина. Точнее, хозяин перевёл его сам. Рассказывал он о своих заводах, мануфактурах, казённых подрядах и поставках. Без чисел и названий, но их и не требовалось. Елизавета Петровна время от времени вставляла, что Павел Васильевич совершенно себя не бережёт и один держит в голове столько дел, сколько другому человеку на трёх управляющих хватило бы. Супруг принимал эти замечания с добродушным смирением человека, давно привыкшего к справедливым похвалам.