Вот значит как.

— А хотя бы грехи отпустите, если приду покаяться? — меня охватило какое-то бесшабашное веселье. Вокруг творилось форменное безумие, похожее на постановку бесталанного крепостного театра — так почему бы в нём не поучаствовать?

Филарет накрыл обеими ладонями набалдашник трости. В углах его губ шевельнулось что-то похожее на улыбку.

— Ежели жив останешься — всенепременно. Приходи. Я лично исповедь твою выслушаю, да причащу, коли как следует подготовишься.

— Обнадёживает. Благодарю, — кажется, мою шутку приняли за чистую монету. Ну хоть что-то в моих словах они всерьёз воспринимали.

— Теперь ты можешь идти, — сказал высокий.

И все трое будто бы сразу потеряли ко мне всякий интерес. Высокий повернулся к Филарету и что-то тихо спросил. Тучный старец поднял со стола скрученный лист бумаги. Моим присутствием больше никто не тяготился.

Я постоял, переминаясь с ноги на ногу.

— Простите…

Никто не ответил.

— Святые отцы! — обратился к ним погромче я, даже откашлявшись для привлечения внимания. — А меня же отвезут, да? Кучер снаружи ждёт?

Филарет, прервав диалог с братьями, с искренним удивлением посмотрел на меня, словно увидел впервые.

— Ты что же, сын мой, принял часовню за извозчичью биржу? Поймаешь по дороге, — он снова потерял ко мне интерес и вернулся к разговору.

— Благодарю, — буркнул я.

Меня уже не слушали. Я постоял ещё некоторое время и пошёл к выходу.

Настроение было препаршивое. Хотелось хлопнуть дверью так, чтобы со стены грохнулся образ. Однако я сдержался, аккуратно прикрыл дверь и пошёл на выход из часовни.

Оказавшись снаружи, я некоторое время постоял на крыльце.

За то время, что мы провели внутри, вечер успел окончательно испортиться. Небо затянуло тучами, с реки наползал холодный сырой ветер. Где-то в отдалении прогремело. Летний вечер по-петербуржски. Я уже успел отвыкнуть от переменчивой погоды столицы… Того и гляди дождь пойдёт.

Достав часы, я глянул на циферблат и нахмурился. Надо поторопиться. Если опоздаю к ужину, тётушка устроит мне такую геенну огненную, по сравнению с которой костёр может показаться избавлением. Надеюсь, что на Большом удастся поймать извозчика.

Подняв воротник сюртука, я засунул руки в карманы и, нахохлившись, зашагал к выходу с кладбища.

В прихожей меня поджидала тётушка.

Встретила она меня таким взглядом, что я машинально провёл ладонью по сюртуку, проверяя, не испачкался ли я по дороге ещё сильнее. Но нет, всё осталось в пределах приличий, сюртук я привёл в порядок ещё когда ловил извозчика. Следовательно, провинность была какая-то иная.

— Ну наконец-то, — произнесла тётушка. — Явился. Я так и знала: приедешь, пообещаешь помочь, а потом ищи тебя по всему Петербургу. Весь день где-то шлялся. И сейчас, конечно, опять ушьёшься.

Обвинение в нежелании помогать я пропустил мимо ушей — даже несмотря на то, что с самого утра я только и делал, что занимался тётушкиными делами.

К тому же меньше всего на свете мне сейчас хотелось куда-то идти. Добраться домой, поужинать и залечь с сигарой — вот и все мои сегодняшние желания. Ни тайных задних комнат, ни кредиторов, ни дьяволовых сынов некромантов. Особенно последних.

Я даже успел представить, как велю подать ужин прямо в кабинет, вытяну ноги к камину и до самой ночи не сдвинусь с места.

— А с чего вы решили, тётушка, что я куда-то собираюсь? Вечер я намерен провести дома, — проговорил я, снимая шляпу и подавая её подоспевшей Дуняше.

— Ну да, конечно.

Тётушка хмыкнула, и я сразу почувствовал в своих словах недостаток убедительности.

— Вон, тебя твоя сиротинушка несчастная уже дожидается! — ехидно провозгласила тётушка, достала из кармана платья сложенную записку и сунула мне. Я развернул листок. Несколько строк были написаны знакомым аккуратным почерком.

'Милостивый государь Александр Алексеевич!

Мои родные желают познакомиться с человеком, которому я обязана своим спасением. Будем рады видеть вас сегодня у нас к вечернему чаю, в шесть часов.

Варвара Козодоева'.

Вежливо, коротко и без малейшего намёка на то, рада ли будет видеть меня сама Варвара Михайловна. В общем, всё в рамках приличий. Ну что же…

— Когда принесли? — я посмотрел на тётушку.

— Ещё в обед. А тебя, разумеется, нет. И где ты был, одному богу известно…