Наконец, колёса загрохотали по деревянному мосту, потом под ними снова захлюпала грязь. Карета сделала ещё несколько поворотов и остановилась.

— Приехали, — сказал Филарет.

Он кивнул на дверцу.

Я выбрался наружу и лишь тогда понял, куда меня привезли.

— Кладбище? Смоленское…

— Вижу, долгая дорога не сбила тебя с толку.

— Пока не знаю. Вы же меня сюда не хоронить привезли?

Филарет пропустил вопрос мимо ушей. Он неспешно сошёл с подножки, опёрся на трость и поковылял к небольшой часовне, притулившейся в стороне от главных дорожек. Кучер дождался, пока мы отойдём, чтоб не запачкать нас грязью, и тронул лошадей.

На кладбище было безлюдно. Между могилами тянулись мокрые дорожки, От канав и ближайшей речки тянуло сыростью. Кажется, недавно тут прошёл дождь. Всегда удивлялся, как выборочно погода играла с Петербургом, и этот раз был не исключением.

Мы шли вглубь кладбища, и я едва поспевал за, казалось бы, хромым и опирающимся на трость Филаретом. Мне бы так в его годы…

Впереди показалась часовня — простая деревянная постройка с двускатной крышей и маленькой главкой под крестом. Филарет простучал тростью по настилу перед ней и толкнул дверь. Та со скрипом отворилась, пропуская его внутрь. Мне не оставалось ничего, кроме как проследовать за ним. Переступив порог, я на миг задержался, оглядываясь по сторонам.

Помещение, как ему и следовало, пропахло воском, сырым деревом и ладаном. Перед иконами стояли тонкие свечи и теплились лампадки. Пожилой служка ковырялся у свечного ящика. На наше появление он никак не отреагировал, лишь посторонился и отвернулся, старательно не глядя на нас.

Филарет проследовал вглубь помещения, открыл неприметную дверцу и скрылся за ней. Служка продолжал ковыряться со свечами, словно целые процессии таинственных гостей здесь появлялись ежедневно. Я пошёл следом за Филаретом.

За дверью оказалась тесная комната с одним крошечным окошком под потолком. Здесь уместились стол и три стула. На стене висела икона. Больше не было ничего. А вот люди — были. Рассевшись на стульях за столом, нас ждали ещё двое старцев.

Отец Филарет уселся между ними на свободный стул, положил обе ладони на набалдашник трости и замер. Мне, по всей видимости, предлагалось стоять, как нашкодившему школяру перед учителями гимназии.

Ну что ж, постоим.

Некоторое время мы разглядывали друг друга.

Слева от Филарета сидел высокий старик с длинным узким лицом и совершенно белой бородой, аккуратно расчёсанной надвое. Его чёрная ряса была чиста, на груди висел тяжёлый серебряный крест. Руки лежали на столе неподвижно, и лишь большие тёмные глаза на высохшем лице медленно осматривали меня с головы до ног.

Второй был ниже и тучнее. Он дышал тяжело, с присвистом, и постоянно тёр большим пальцем край медного наперсного креста. Взгляд у него был тяжёлый и недовольный, как у чиновника, которому принесли неправильно составленное прошение.

Интересная собралась компания. И что им всем так срочно от меня потребовалось?

Старцы продолжали меня так пристально разглядывать, что я даже почувствовал себя неловко. Мой сюртук измялся во время бегства, шляпу я мял в руках, подобно Ерофеичу, а на сапогах осталась дворовая грязь. Вид у меня был не самый внушительный, но тут уж как есть. Побегай они по дворам, выглядели бы не лучше.

Пауза затянулась. Я понемногу начал терять терпение и первым нарушил молчание.

— Святые отцы, — довольно дерзко начал я, обведя взглядом собравшихся, — кажется, вы хотели со мной о чём-то поговорить?

Филарет кивнул.

— Хотели, сын мой. И я, и братья мои.

— А имена у этих братьев имеются?

То ли смелости я набрался, то ли наглости… Похоже, всё же второго.

— Есть, как не быть, — ответил Филарет. — Да только тебе они без надобности. Многие знания — многие печали.

— Допустим, — я покорно кивнул. — Но давайте тогда перейдём к делу, святейшие господа. Я очень благодарен, что вы выручили меня из довольно щекотливого положения, однако у меня на сегодня остались ещё дела, и если…

— Помолчи, — резко оборвал меня Филарет.

Он сказал это совсем негромко, но столь внушительно, что язык я прикусил. Снова воцарилась тишина. В комнате стало слышно тяжёлое дыхание тучного старца.

— Так вот ты каков, Александр Алексеевич Дубравин, — произнёс, наконец, высокий. Голос у него оказался низким и неожиданно сильным. Он откинулся на спинку стула и ещё раз осмотрел меня, теперь уже сверху вниз. — Любопытно.

Он произнёс это так, словно разглядывал необычного жука, пойманного под камнем.