Замок жил своей обычной жизнью: слуги сновали по коридорам, в кузнице стучал молот, из кухни тянуло запахом похлёбки. Но во всём этом чувствовалась какая-то приглушённость, будто все, как и Айрин, прислушивались к чему-то неслышному, ждали чего-то неведомого. Даже волки, обычно спокойные, стали беспокойными: по ночам они выли чаще обычного, и в этом вое Айрин слышала тоску, от которой щемило сердце.

Тарин, напротив, не замечал перемен. Ему было уже чуть больше года, и он с упоением осваивал мир: ползал по всем комнатам, цеплялся за юбки, требовал внимания и издавал звуки, среди которых всё отчётливее слышалось и «ма-ма», и «па-па», и даже что-то похожее на «ва-ва» — вероятно, «волк». Скади не отходил от него ни на шаг, и порой Айрин заставала их вдвоём: мальчик сидел на полу, деловито размахивая деревянным волчонком, а Скади лежал рядом, положив огромную голову на лапы, и смотрел на него с выражением бесконечного терпения.

— Ты вырастишь его настоящим северянином, — сказала как-то Ирма, наблюдая за этой сценой. — Волки его учат не хуже людей.

Айрин промолчала. Ей хотелось верить, что Лейф скоро вернётся и увидит, каким стал их сын.

– --

Письмо прибыло на закате.

Айрин как раз укладывала Тарина, когда в дверь постучали. Это была Бритта, и по её покрасневшим глазам Айрин сразу поняла: что-то случилось.

— Гонец, миледи, — прошептала девушка. — От герцога.

Сердце Айрин сжалось, но она заставила себя сохранить спокойствие. Передав сонного Тарина Бритте, она вышла в коридор и направилась в кабинет, где её уже ждал запыхавшийся парень в забрызганной грязью одежде.

— Герцогиня, — выдохнул он, склонившись в поклоне. — Письмо от его светлости. Велено передать лично в руки.

Айрин взяла сложенный пергамент, запечатанный знакомым гербом — волчьей головой Стормградов. Пальцы её дрожали, когда она ломала печать. Гонец, видя её состояние, тихо вышел, и Айрин осталась одна.

Она развернула письмо и принялась читать, чувствуя, как по мере продвижения по строкам кровь то приливает к щекам, то отливает, оставляя ледяную пустоту.

«Айрин.

Пишу тебе из лагеря у Южного перевала. Мы добрались благополучно, хотя дорога была тяжёлой. Харальд присоединился к нам со своими людьми, как и договаривались. Теперь нас достаточно, чтобы нанести удар.

Твоя семья, насколько мне удалось узнать, содержится в крепости Греймар, что в двух днях пути к югу от перевала. Король держит их под стражей, но, по словам лазутчиков, обращаются с ними сносно. Не теряй надежды.

Мы выдвигаемся завтра на рассвете. План таков: ударить внезапно, освободить пленников и уйти обратно в горы, прежде чем король успеет стянуть силы. Это опасно, но выполнимо. У нас есть преимущество — они не ждут нападения так скоро.

Я знаю, что тебе страшно. Мне тоже. Но я обещал тебе, что вернусь, и я сдержу слово. Скажи Тарину, что папа скоро приедет и привезёт ему подарок — настоящий южный медовый пряник, если такой найдётся в разграбленной крепости.

Я люблю тебя. Я люблю его. И я сделаю всё, чтобы мы снова были вместе.

Лейф».

Айрин перечитала письмо трижды, потом прижала его к груди и закрыла глаза. Он жив. Он идёт на опасное дело, но жив. И он обещает вернуться.

Слёзы текли по её щекам, но в этих слезах была не только тревога — в них была и благодарность, и надежда, и та особая, щемящая нежность, которую она испытывала каждый раз, когда думала о муже.

Она аккуратно сложила письмо и спрятала его за корсаж, ближе к сердцу.

– --

Ночь тянулась бесконечно.

Айрин лежала в постели, прислушиваясь к дыханию Тарина, и не могла уснуть. Мысли метались, как птицы в клетке: то она видела Лейфа, ведущего своих людей в бой, то представляла отца и брата в мрачной крепости, то вспоминала мать, оставшуюся в одиночестве, разрываемую страхом и надеждой.

Скади лежал у двери, но сегодня он не спал. Его уши поворачивались в разные стороны, ловя каждый шорох, а жёлтые глаза отсвечивали в темноте. Айрин знала, что волк чувствует её тревогу, и его присутствие было хоть какой-то опорой.

Она встала, накинула плащ и вышла на крепостную стену. Ночь была ясной, холодной, и звёзды горели так ярко, что казалось — до них можно дотронуться. Где-то внизу, у подножия стен, мелькали тени волчьей стаи.

Айрин смотрела на юг, туда, где за тёмными горами лежала крепость Греймар, и шептала молитвы — старые северные слова, которым научил её Орм, и южные, что помнила с детства. Она не знала, слышат ли её боги, но сам ритуал приносил успокоение.

«Пусть он вернётся, — повторяла она. — Пусть вернётся вместе с моей семьёй. И пусть эта война закончится».

Скади поднялся на стену и встал рядом, прижавшись тёплым боком к её ноге. Айрин опустила руку и погладила его по голове.

— Ты тоже его ждёшь, — прошептала она. — Мы все его ждём.

Волк тихо заскулил, будто соглашаясь.

Они простояли так до самого рассвета, и когда первый луч солнца коснулся вершин гор, Айрин почувствовала, как в её сердце просыпается что-то новое — не страх, а спокойная, уверенная решимость.

Она не знала, что принесёт день. Но она знала, что справится со всем, что бы ни случилось. Потому что такова была её природа — природа северянки, жены и матери.