– --

Праздник закончился к вечеру.

Айрин уложила Тарина спать, поцеловала его в лоб и вышла во двор, чтобы подышать свежим воздухом. Скади тут же возник рядом, как тень, и потрусил за ней, оставляя следы на снегу. Ночь была ясной и морозной, звёзды висели над головой, как ледяные кристаллы, рассыпанные по чёрному бархату.

— Ты тоже его любишь, да? — тихо спросила Айрин, глядя на волка.

Скади фыркнул, выпуская облачко пара, и вильнул хвостом.

— Я знаю. Мы все его любим.

Она смотрела на далёкие горы, на тёмный лес, на стаю, расположившуюся у стен, и думала о том, что будет дальше. Весна принесёт войну. Король не отступит. Но здесь, в этот миг, всё было мирно и правильно.

Из замка вышел Лейф. Он молча накинул ей на плечи свой тяжёлый плащ, и Айрин почувствовала, как его тепло окутывает её.

— Замёрзнешь, — сказал он.

— Ты меня согреешь, — ответила она, прижимаясь к нему.

Они стояли вдвоём во дворе, под звёздным небом, и молчали. Слова были не нужны. Всё, что они хотели сказать, уже было сказано — взглядами, прикосновениями, тишиной.

— Ты боишься весны? — спросила Айрин наконец.

— Боюсь, — честно ответил он. — Но не так, как раньше. Теперь у меня есть ради чего жить. И ради чего сражаться.

— А если... — Она не договорила, не в силах произнести эти слова вслух.

— Не думай об этом. — Он привлёк её ближе, и она почувствовала, как его губы касаются её волос. — Мы пережили зиму. Переживём и весну. А потом — лето. И осень. И много лет после.

Айрин закрыла глаза, слушая его сердце.

— Обещаешь?

— Обещаю.

И в этот момент, под бескрайним северным небом, она поверила ему. По-настоящему, без остатка.

– --

Через три дня пришло письмо.

Гонец, прибывший с юга, был измучен долгой дорогой, но письмо вёз бережно, за пазухой, как величайшую драгоценность. Айрин, узнав о его прибытии, почувствовала, как внутри всё сжимается. Она уже научилась распознавать дурные вести по одному лишь выражению лица посыльного.

Она распечатала письмо в кабинете Лейфа, рядом с мужем. Почерк был материнским — но теперь он казался дрожащим, неровным, будто рука, державшая перо, с трудом выводила каждую букву.

«Дорогая моя дочь.

Пишу тебе в спешке и страхе. Король узнал о том, что ты укрываешь ребёнка, которого он ищет. Он в ярости. Отца снова взяли под стражу, а Томасу приказано явиться ко двору, где его будут судить. Я не знаю, что с ними будет. Я не знаю, что будет со мной.

Айрин, прошу тебя, умоляю: сделай то, что велит король. Отдай ребёнка. Я знаю, что это жестоко, я знаю, что ты любишь его, как своего. Но он убьёт нас всех, если ты не подчинишься. Он сказал, что даёт тебе последний шанс. И если ты откажешься, он казнит отца, а Томаса... я не могу написать, что он с ним сделает. Прости меня.

Я не хочу просить тебя об этом. Сердце моё разрывается от одной мысли, что я пишу эти строки. Но я мать, и я не могу потерять сына. Ты понимаешь меня? Ты сама теперь мать. Ты должна понять, каково это — бояться за своего ребёнка каждый час, каждый миг, каждое биение сердца.

Прости, что я ставлю тебя перед таким выбором. Прости, что пишу это. Но я не знаю, что ещё делать.

Твоя мама».

Айрин дочитала и опустила руку. Письмо выпало из её ослабевших пальцев и спланировало на стол, как осенний лист.

— Что там? — спросил Лейф, хотя по её лицу уже всё понял.

Она подняла на него глаза, полные слёз.

— Он взял отца. И Томаса. Мать не знает, что делать. — Голос её сорвался, и она с трудом выговорила: — Он требует отдать Тарина. Иначе... иначе он убьёт их всех.

Лейф побледнел. На мгновение в его серых глазах мелькнула такая боль, что Айрин стало ещё страшнее. Потом он шагнул к ней, взял её за плечи.

— Айрин, послушай меня. — Его голос был твёрдым, но в нём слышалось то же отчаяние, что она чувствовала сама. — Мы не отдадим Тарина. Но и твою семью мы не бросим. Клянусь.

— Как? — прошептала она. — Как мы можем спасти их, если король держит их в заложниках?

— Мы найдём способ. — Он прижал её к себе, и Айрин почувствовала, как дрожат его руки. — Мы уже спасали безнадёжных. Помнишь? Тарина все считали обречённым. А он жив. И твоя семья будет жить.

Айрин плакала, уткнувшись в его грудь, и не могла остановиться. Она чувствовала, как рвётся её сердце — между прошлым и настоящим, между семьёй, что дала ей жизнь, и семьёй, что дала ей смысл.

— Я не могу, — шептала она. — Не могу потерять ни их, ни Тарина.