Лейф спешился первым. Он отдал поводья какому-то слуге, обернулся — и увидел её.

Их взгляды встретились, и на мгновение всё вокруг перестало существовать. Он смотрел на неё так, будто не видел целую вечность, а она стояла, не в силах ни пошевелиться, ни заговорить.

Потом он шагнул к ней, и Айрин почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она сделала шаг навстречу — и уткнулась лицом в его плащ, пахнущий дорогой, дымом и снегом. Его руки сомкнулись у неё за спиной, крепко, надёжно, и она впервые за долгие недели позволила себе выдохнуть.

— Я вернулся, — произнёс он, и его голос прозвучал у самого её уха, низко и хрипло.

Она кивнула, не поднимая головы. Слёзы подступали, но она сдерживала их.

Когда она наконец отстранилась, перед ней стоял отец.

Он изменился. Осунулся, постарел, сгорбился — будто годы, проведённые в заточении, легли на его плечи тяжким грузом. Но глаза смотрели на неё с прежней любовью, и в них она увидела то, что он не мог высказать словами.

— Айрин, — произнёс он, и голос его надломился.

Она обняла его осторожно, чувствуя, какие хрупкие у него плечи, как дрожат руки, сжимающие её ладони. Он был жив. Это было главным.

А потом она спросила:

— Где мама?

И тишина, повисшая после этих слов, сказала ей всё.

Отец опустил глаза. Томас, стоявший рядом, отвернулся, и Айрин увидела, как дёрнулся его кадык. Лейф положил руку ей на плечо, и это прикосновение, молчаливое и тяжёлое, было страшнее любого ответа.

— Она умерла, — произнёс отец, и каждое слово давалось ему с видимым трудом. — За две недели до того, как нас освободили. Там, в Греймаре. Сердце не выдержало.

Айрин стояла неподвижно. Она слышала эти слова, но они не доходили до неё — как будто отец говорил о ком-то чужом, кого она никогда не знала. О какой-то другой женщине, которая умерла в какой-то другой жизни.

— Её похоронили там, — добавил Томас тихо, не поднимая глаз. — На кладбище за крепостной стеной. Мы не могли... не могли привезти её с собой.

Айрин молчала. Она представляла это кладбище — чужое, южное, далёкое, — и мысль о том, что мать лежит там, среди незнакомых могил, была невыносимой.

— Айрин, — позвал Лейф, и в его голосе была осторожность, от которой у неё сжалось сердце. — Ты слышишь меня?

Она повернулась к нему. Его лицо расплывалось перед глазами, и она поняла, что плачет — беззвучно, не замечая слёз.

— Я слышу, — ответила она, и голос её был чужим, глухим. — Я просто... я думала, что увижу её.

Лейф притянул её к себе, и она уткнулась лицом в его плечо. Он не говорил ничего — просто держал её, гладил по спине, и в этой тишине было больше утешения, чем в любых словах.

– --

Они поднялись в замок.

Айрин шла рядом с отцом, держа его под руку, и чувствовала, как он опирается на неё — не только телом, но и всей своей измученной душой. Томас шёл следом, тихий и подавленный. Лейф замыкал шествие, и Айрин знала: он рядом, он не уйдёт.

В большом зале их уже ждали. Люди расступились, пропуская освобождённых пленников, и Айрин видела, как отец и брат оглядываются по сторонам — на каменные своды, на суровые лица северян, на волков, что лежали у камина, подняв головы. Она понимала: всё это кажется им сном, странным, невероятным сном, из которого невозможно проснуться.

— Вам нужно отдохнуть, — сказала она, не узнавая собственного голоса. — И поесть. Потом поговорим.

Отец кивнул, но не двинулся с места. Он смотрел на неё так, будто не мог насмотреться, будто боялся, что она исчезнет, стоит ему моргнуть.

— Ты похожа на неё, — произнёс он вдруг, и Айрин почувствовала, как сердце сжимается. — Особенно сейчас. Когда молчишь.

Айрин опустила глаза.

— Она всегда говорила, что я упрямая, как отец, — тихо ответила она.

— И была права. — Отец слабо улыбнулся, и в этой улыбке было столько горечи, что Айрин едва сдержалась, чтобы не заплакать снова. — Ты её дочь. И моя. И я горжусь тобой.

Она не нашлась с ответом. Просто взяла его за руку и сжала.

– --

Позже, когда гости разошлись, Айрин поднялась в свою комнату.

Тарин спал, раскинув руки, и его дыхание было ровным и спокойным. Скади лежал у колыбели, как верный страж, и при появлении Айрин лишь слегка повёл ухом.

Она села на край кровати и закрыла глаза.

Мама умерла.

Осознание приходило медленно, как холод, проникающий сквозь закрытые окна. Она думала о том, как мать писала то последнее письмо — наверное, уже больная, уже слабая, уже понимающая, что может не дождаться. Как выводила дрожащей рукой буквы, которые должны были умолять дочь о невозможном. Как боялась за отца, за Томаса, за неё.