— Они всё больше привязываются, — произнесла Ирма, подходя к ней с подносом, на котором дымились две кружки травяного чая. — Раньше держались в лесу, а теперь и во двор заходят. Вчера один у самого крыльца спал. Марта чуть корзину с яйцами не выронила.

— Они чувствуют, что их здесь принимают, — ответила Айрин, принимая кружку. Тёплый пар коснулся её лица, и она с наслаждением вдохнула аромат мяты и мёда. — Спасибо, Ирма.

Экономка кивнула и встала рядом, глядя во двор. Некоторое время они молчали, наблюдая за волками.

— Странные времена настали, миледи, — заговорила Ирма негромко. — Я тридцать лет в этом замке, а такого не видела. Волки у дверей, древняя кровь в колыбели, война на пороге. — Она помолчала, и в её старых, выцветших глазах мелькнуло что-то, похожее на задумчивость. — Но знаете, что я вам скажу?

— Что?

— Впервые за много лет я не боюсь будущего. — Ирма повернулась к ней, и Айрин увидела в её лице нечто, чего никогда раньше не замечала: спокойную, уверенную надежду. — Потому что в этом доме снова есть жизнь. И за это я благодарна вам.

Айрин почувствовала, как к горлу подступает ком. Она сглотнула, стараясь справиться с внезапно нахлынувшими эмоциями.

— Я не сделала ничего особенного, — тихо произнесла она.

— Сделали. Вы вернули нас к жизни. — Ирма протянула руку и легко, почти невесомо сжала её пальцы. — И этот мальчик... он не просто подкидыш. Он благословение. Я знаю это.

Экономка ушла, оставив Айрин одну, и та долго стояла у окна, чувствуя, как в груди разливается тепло. Север принял её. Принял по-настоящему, без оговорок. И теперь она была его частью — так же, как и он был частью её.

– --

Тарину исполнился год.

Они не знали точной даты его рождения, поэтому Айрин предложила выбрать день, когда его нашли у ворот, — как символ того, что именно тогда началась его настоящая жизнь. Лейф согласился сразу, и весь замок принялся готовиться к празднику.

Разумеется, в разгар войны и зимней скудости праздник не мог быть пышным. Но Айрин постаралась: Ирма испекла медовые лепёшки, Бритта сшила Тарину новую рубашонку из мягкой шерсти, а Лейф лично вырезал ему из дерева маленького волка — первую игрушку в его жизни. Он работал над ней несколько вечеров подряд, и Айрин видела, с какой тщательностью он выводит каждую деталь, как сосредоточенно хмурится, когда что-то не получается.

— Ты похож на скульптора, — сказала она однажды, присев рядом.

— Я похож на человека, который впервые держит в руках нож для резьбы, — усмехнулся он. — Если этот волк будет похож на волка, я удивлюсь сам себе.

Но когда игрушка была готова, Айрин увидела, что она прекрасна. Не идеальна — у фигурки была чуть кривоватая лапа и слишком большие уши, — но в ней чувствовалась любовь, вложенная в каждый изгиб, в каждую линию.

— Он будет хранить её всю жизнь, — тихо сказала Айрин.

— Надеюсь, — ответил Лейф. — Хотя, зная Тарина, он может её просто сгрызть.

Утром, когда Айрин вынесла сына в большой зал, собравшиеся люди зааплодировали. Тарин, сидевший у неё на руках, смотрел на всех огромными тёмными глазами и улыбался, как будто понимал, что всё это — ради него. Его щёчки раскраснелись от тепла, а пухлые ручки тянулись то к одному лицу, то к другому.

— Смотри, Тарин, — прошептала Айрин, поворачивая его так, чтобы он видел всех. — Это твоя семья. Это твой народ.

Малыш издал радостный возглас и замахал ручками. По залу прокатился смех — тёплый, искренний, которого Айрин так не хватало в первые дни.

Лейф подошёл к ним, держа в руках своего деревянного волка.

— Это тебе, сын, — сказал он, протягивая игрушку. — Чтобы ты помнил, кто ты.

Тарин схватил фигурку и немедленно потянул её в рот.

— Ну, значит, одобрил, — усмехнулся Лейф.

— Он одобряет всё, что попадает ему в руки, — рассмеялась Айрин.

— Как и его отец.

Они стояли втроём в центре зала, окружённые людьми, волками, теплом и смехом, и Айрин чувствовала, как её сердце переполняется счастьем. Год назад она не могла и представить, что окажется здесь — не пленницей, не чужой, а женой, матерью, хозяйкой. И всё же это случилось.

Она повернулась к Лейфу, который что-то тихо говорил Тарину, показывая на деревянного волка, и улыбнулась.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

Он поднял на неё глаза.

— И я тебя. Больше, чем когда-либо.