— Доброе утро, — сказала она, садясь рядом.

— Доброе, — ответил он. — Ты рано.

— Не спалось.

Он кивнул, будто понимая.

— Мне тоже. Всё думаю о твоей матери. — Он помолчал. — Она бы понравилась этому месту. Не сразу, но со временем. Она любила горы.

Айрин взяла его за руку.

— Ты можешь рассказывать мне о ней, — тихо произнесла она. — Я хочу помнить.

Отец сжал её пальцы.

— Она была удивительной женщиной. Наверное, поэтому у неё получилась такая дочь.

Айрин слабо улыбнулась.

— Ты льстишь мне.

— Ничуть. — Он посмотрел ей в глаза. — Я горжусь тобой, Айрин. Тем, какой ты стала. И тем, что ты сделала для нас.

Она опустила голову, чувствуя, как к щекам приливает тепло.

— Я просто делала то, что должна была.

— Нет. Ты делала то, на что не у всех хватает духа. — Отец помолчал. — И я благодарен тебе. И Лейфу. Он... хороший человек. Я рад, что у тебя есть он.

Айрин подняла глаза.

— Я тоже.

Они сидели в тишине, и в этой тишине было столько невысказанного, что Айрин не знала, с чего начать. Но она знала одно: они справятся. Вместе.

– --

Томас ворвался в зал с раскрасневшимся от холода лицом.

— Там такое! — выпалил он, и Айрин невольно улыбнулась: брат снова был похож на себя прежнего, восторженного и полного жизни. — Волки! Они прямо у ворот! Сидят и не уходят!

Отец нахмурился.

— Это опасно?

— Нет, — ответила Айрин, поднимаясь. — Они всегда так. Приходят утром, уходят вечером. Это стая Тарина.

Томас уставился на неё с таким выражением, будто она только что сказала, что небо упало на землю.

— Стая... Тарина? Младенца?

— Они его признали. — Айрин направилась к выходу, жестом приглашая брата следовать за ней. — Пойдём, сам увидишь.

Они вышли во двор. У ворот действительно сидели волки — штук десять, серых, неподвижных, с жёлтыми глазами, устремлёнными на замок. Скади сидел впереди, отдельно от остальных, и вид у него был такой, будто он проверял, всё ли в порядке.

— Они... они не нападут? — тихо спросил Томас.

— Не нападут, — ответила Айрин. — Они ждут.

— Чего?

— Тарина.

Она повернулась к замку и махнула рукой. Через несколько мгновений в дверях появилась Бритта с Тарином на руках. Мальчик, завидев волков, радостно загулил и замахал ручками.

— Отнеси его к Скади, — сказала Айрин. — Только осторожно.

Бритта кивнула и спустилась во двор. Волки при её приближении не двинулись с места, только уши слегка повернулись в их сторону. Тарин, оказавшись рядом со Скади, потянулся к нему, и волк подошёл сам — мягко, бесшумно, и лизнул его в щёку.

Томас смотрел на это с открытым ртом.

— Никогда такого не видел, — прошептал он.

— На Севере всё возможно, — ответила Айрин. — Привыкай.

Она положила руку брату на плечо и почувствовала, как он дрожит — не от холода, а от волнения. И в этот момент она поняла: ещё немного, и Томас тоже станет северянином. Как она сама.

– --

Ночью, когда все спали, Айрин поднялась к Тарину.

Малыш лежал в колыбели, раскинув руки, и его дыхание было ровным. Скади, как всегда, лежал у двери, но при её появлении поднял голову и посмотрел на неё.

— Я знаю, что ты его охраняешь, — прошептала она. — Спасибо.

Волк фыркнул и снова опустил голову на лапы.

Айрин села на пол рядом с колыбелью и закрыла глаза. Она думала о матери, о том, как странно устроена жизнь. Ещё год назад она не знала, что такое Север, а теперь не представляла себя без него. Ещё год назад у неё не было ни мужа, ни сына, ни стаи волков у дверей, а теперь всё это было её жизнью.

— Мама, — тихо позвала она. — Ты видишь меня? Ты видишь, какая у меня семья?

Ответа не было. Но Айрин знала: мать видит. Где-то там, за гранью, она улыбается, глядя, как её дочь стала сильной.

Айрин поднялась, поцеловала Тарина в лоб и вышла из комнаты.

Впереди была весна. А за ней — война.

Но теперь Айрин знала: у неё есть всё, чтобы выстоять.

Потому что она — северянка.

И потому что её семья — рядом.

Глава 21.

Глава 21.

Снег сошёл, обнажив чёрную, набухшую влагой землю. Дороги превратились в реки жидкой грязи, по которым с трудом проходили даже тяжёлые северные лошади. Но в воздухе уже пахло чем-то новым — не холодом и дымом, а прелой листвой, талой водой и едва уловимым ароматом первых почек, набухавших на голых ветвях.