Светильники в палаццо погасли, шаги стихли. Сегодня дож не принимает гостей, так что коридоры пустеют, слуги и хозяева расходятся по спальням. Хозяев, впрочем, всего двое, дож и догаресса. Детей у царственной четы нет, живущей с ними родни или иных приживал тоже. У дожа э’Сандерра есть младший брат, но они не в ладах, и брат проживает где-то за городом.

Кажется, все стихло. Ни шороха. Реньяро выскользнул за дверь и зашагал, мысленно сверяясь с планом дворца, который еще пару лет назад приобрел по случаю. Скинув пальто, он оказался одет в ливрею цветов э’Сандерра, так что если кто и встретится — можно прикинуться новеньким лакеем… ох, вот и нежданная встреча.

Из-за поворота вышла горничная со стопкой полотенец. Реньяро не замер, не побежал — продолжил идти, как шел, спокойно неся серебряный поднос со свечой, графином воды и стаканом. Поравнявшись с горничной, он кивнул, почти не поворачивая головы… и изумленно вскинул брови.

Горничная тоже застыла, уставившись на Реньяро. Углы ее губ задрожали, она с трудом удержалась от смеха.

— Тебе идет ливрея, — сказала она. — Чьи дела, искусник Реньяро?

— Ничьи дела, искусница Райола, — ответил Реньяро. — Какая чудная встреча. Ты зачем здесь?

— За рубиновым перстнем дожа. А ты зачем?

— Томлюсь страстью к его жене.

— Значит, не конкуренты. Удачи.

— И тебе.

И мошенник с воровкой разошлись в разные стороны.

У спальни догарессы стражу не выставляют — это Реньяро выяснил заранее. Дож недоверчив и не любит вооруженных людей в своем палаццо. Вместо них, это известно всему городу, палаццо по ночам охраняют две жуткие упырицы, сестрички э’Браунте, но Реньяро их своими глазами не видал.

Возможно, что это просто слухи.

Медам Браута не спала. Она лежала в постели, читая книгу при свете масляного светильника. Реньяро успел заметить, что это «Тихий поселок», сочинение Арашириты э’Рашмор, прежде чем догаресса заметила его и уронила книгу на колени.

— Ах!.. — прижала она руки ко рту. — Это вы!..

— Прошу прощения за поздний визит, — склонился в поклоне Реньяро. — Не мог уснуть, думал о вас, богиня. Понял, что должен немедленно вас видеть, но если я некстати и зря пришел, то одно ваше слово — и я исчезну, больше ни разу вас не потревожив.

Браута разомкнула коралловые уста. Закусила губу, отводя взгляд. Ей хотелось сказать, что случившееся в «Семи фонтанах» — это прекрасная ошибка, что она не должна повториться, что это все очень неправильно и…

Она ничего не сказала. Молча дожидалась, пока Реньяро медленно, шаг за шагом пересекал спальню. Смотрела, как он расстегивает ливрею, как…

…Он не успел раздеться. Чуткое ухо уловило в ночной тиши шаги. Негромкие, но уверенные шаги того, кто даже не думает красться, кто не боится кого-либо побеспокоить, потому что идет по собственному дому.

Быстрый взгляд под кровать… нет, слишком низкая, человеку не вместиться. Шкаф… нет, далеко, не успеть. И прежде, чем Браута успела что-то сказать, Реньяро метнулся к камину.

Тот не горел. Дож терпеть не мог спать при огне, боялся угореть, поэтому зимой камин разжигали утром, в уже пустой спальне — и он весь день согревал спальню, а к вечеру угасал. Под утро он остывал совсем и становилось зябко, но на этот случай у дожа и догарессы были грелки с жар-камнями.

Реньяро юркнул в отверстие, подтянулся и скользнул по дымоходу. Человек более тучный застрял бы, но Реньяро тут оказалось как раз впору. Он втиснулся меж горячих камней, уперся ногами в стенку, скорчился и замер.

Вовремя. Секундой спустя дверь отворилась, и в спальню вошел дож э’Сандерра — сердитый, недовольный, бормочущий себе под нос. Он бросил равнодушный взгляд на жену, сердце которой стучало громче кузнечного молота, и принялся стягивать туфли.

— В городе творится бушук знает что, — пожаловался он в никуда. — Мошенники, проклятые мошенники!.. как с цепи сорвались!.. плуты, ублюдки, дери их храк!.. Эльфова башня… блеваные подрядчики снова сегодня приходили!.. где их деньги?.. а я [цензура], где их деньги?! Сами отдали их какому-то пройдохе, всучили с уговорами, а я, тля, разбирайся!.. Псы!.. Жадные выродки!..

Реньяро слушал это с удовольствием, хотя кожу сквозь ливрею припекало все сильнее. Камин не успел остыть настолько, чтобы сидеть в нем долго.

— А эта блеваная шхуна с дерьмом! — продолжал сетовать дож. — Целая шхуна шелков… и дерьма. Мой таможенник купил целую шхуну дерьма. За мои деньги. С-с-с-с-су-у-у!.. мои деньги. Как я его… глаза бы ему вырвал, чтобы глядел лучше, но на нем пояс… нет, какой же скот это сделал?.. Двенадцать блеваных тысяч. Двенадцать тысяч. Ох… у меня руки немеют, когда я об этом думаю.