Мальдисс был в прекрасном настроении, несмотря на хмурое небо. Вчера на танцах Аталия э’Тароль наконец ответила на его ухаживания. Когда он, держа ее за руки и глядя в глаза, вымолвил, что любит ее больше жизни (и то была чистейшая правда), девушка, скромно потупившись, пролепетала, что у нее к нему те же чувства, и что она была бы счастлива прожить с Мальдиссом всю жизнь.

Это было вчера, в день Серебряного Скарабея. А сегодня Фарфоровый, и Мальдисс снова шел увидеться с Аталией, и в его душе пели птицы и светило яркое солнце, хотя реальное небо совершенно скрылось за тучами, и моросил ледяной зимний дождик.

В палаццо э’Таролей его уже хорошо знали, а слуги проявляли почти то же почтение, что к хозяевам. Почти все были уверены, что когда семейство отправится домой, в графство Тароль, Мальдисс поедет с ними.

Дож пока не назначил дату отъезда, но все уже знали, что это будет шестнадцатое число, Замшевый Скарабей. Потому что тринадцатое и пятнадцатое — это Мраморный и Малахитовый Скарабеи, Культидис и Ларгудис. Оба праздника Таймуранг отмечает шумно и пышно, и вряд ли Дартуро э’Тароль пожелает их пропустить. Особенно Культидис, Культурный День — раз уж он провозгласил себя покровителем искусств и принял опеку над пинакотекой Золотого Льва.

В то же время двадцать первое число — это Соломенный Скарабей, Бибидис. Это Домашний День, семейный праздник, который отмечают тихо и спокойно, а улицы пустеют, поскольку в Бибидис негоже без крайней нужды выходить из-под крыши, а уж отправляться в путешествие — совсем скверно.

Каждый знает, что если кто куда едет в Бибидис, удачи ему не будет, а будет только горе. Корабли в Бибидис не покидают гаваней, караванщики и паломники ждут до завтра, а порталы хоть и работают (волшебники дурные севигисты, это всем известно), но пустеют, как ни в какие другие дни.

Так что дож почти наверняка выедет в Замшевый день, чтобы к Соломенному добраться до Тароля и встретить Бибидис уже под крышей родового гнезда. Палаццо в Таймуранге — это все-таки не то, не настоящий дом. Все здесь считали дни до возвращения в Тароль, откуда большая часть слуг родом. В таймуранском палаццо останутся только смотритель и экономка.

Думая о том, как красивы будут их с Аталией дети, Мальдисс взбежал на крыльцо и постучал дверным молоточком. Обычно сразу после этого дверь распахивал чопорный мажордом, предлагая Мальдиссу войти и либо присоединиться к молодой госпоже в гостиной, либо подождать в холле, пока молодая госпожа оденется и спустится.

Но в этот раз все произошло иначе. Мальдиссу долго не открывали, в палаццо царила тишина, а в конце концов мажордом все-таки появился, но не распахнул дверь, а отодвинул задвижку, открыл маленькое окошечко и сухим, безрадостным голосом возвестил, что сегодня господа никого не принимают, пускать не велено.

Внутри Мальдисса словно хлынул ледяной дождь. Первое, что пришло в голову — их с Реньяро разоблачили, дож прознал, что они мошенники, обманом втершиеся в доверие. Но он тут же понял, что в этом случае его встретил бы не хмурый мажордом, а пара угрюмых громил — городская стража или личная охрана дожа. Что его бы уже допрашивали или вообще били.

А этого не происходит, вокруг тихо и спокойно, и только дом заперт на все засовы. Значит, здесь что-то еще.

Не оклеветал ли его кто-нибудь, не наплел ли о нем каких-нибудь небылиц? Тот же Армадо. Не подумал ли дож о нем скверное… однако не истинную правду, а нечто, за что в Клюд-Клюд не отправляют. Что он повеса, что он поедатель дамских сердец, что он охотник за приданым…

Но тогда бы ему просто отказали от дома. Мажордом сказал бы, что господа не принимают конкретно его. Дартуро э’Тароль не из тех людей, что стали бы юлить и избегать неприятного разговора. Скорее всего, он сам бы вышел к Мальдиссу, отвесил оплеуху и приказал убираться. Или, опять же, выслал бы охрану, чтобы его как следует отколотили.

Этого тоже не происходит. Но что еще это может быть? Кто-то умер? Ему бы об этом сказали. Дом обокрали? Тоже нет причин скрывать. Что же тогда?

Мальдисс обошел палаццо. В саду никого не было, всё словно вымерло. Юноша посмотрел на балкон, под которым трижды пел серенады. Может быть, еще разок? Лютню он в этот раз не прихватил, но сбегать недолго. Или сегодня это покажется неуместным?

Мальдисс пару минут стоял тихо, размышляя, как лучше поступить. А потом на балконе раздался шорох, на него вышла Аталия… она тихо ахнула, увидев Мальдисса и скрылась в своей комнате. Юноша растерялся, юноша еще с минуту стоял в недоумении, но тут Аталия вернулась — и сбросила веревочную лестницу.

Мальдисс взлетел по ней, как цирковая обезьяна. Склонился перед Аталией в поклоне… и увидел на ее щеках полоски.

Она плакала! Прошло уже какое-то время, девушка казалась почти спокойной, но засохшие на щеках слезы выдавали ее с головой.

— Что случилось, любимая? — с тревогой спросил Мальдисс, когда Аталия приникла к нему и застыла, вздрагивая.

— Я не знаю, как ты к этому отнесешься, — с тоской сказала Аталия. — Это… это ужасно. Это ужасно. Мой отец… моя мать… они не мои отец и мать!.. то есть только отец… я!.. я не знаю, как сказать!..