Шрифт:
Ирина Сергеевна долго смотрела на неё. Затем кивнула.
— Хорошо. Я дам людей, защиту и доступ к архивам. Но не стану навязывать тебе своё присутствие.
— Спасибо.
Пётр Ильич начал собирать бумаги. Я заметил, как он аккуратно складывает каждую схему, даже ту, на которой были отметки, способные привести к новым жертвам.
— Вы пойдёте с нами, — решил я.
— Я стар.
— Зато вы единственный, кто умеет читать записи Виктора.
— Могу быть полезнее здесь.
— Здесь вас найдёт любая бумага, — возразил я. — А там может встретиться дверь, на которую нужен человек, помнящий её название.
Пётр Ильич помолчал, затем убрал футляр в саквояж.
— Хорошо. Но я не воин.
— Я тоже иногда только изображаю.
— Вы князь.
— Это ещё хуже, — усмехнулся я. — Воин хотя бы знает, что от него хотят.
После того как княгиня уехала, а Пётр Ильич отправился раскладывать карты в кабинете, я вышел в сад. Дождь закончился, листья яблонь блестели, а под ногами хлюпала дорожка. В обычный день я бы подумал о ремонте дренажа. Сегодня это казалось почти приятной мыслью.
Меня выдернуло в серое ничто без предупреждения. Мангуст сидел на своём пьедестале и выглядел так, будто давно ждал этой встречи. После адамантия его металлическая шерсть отливала холодным светом, хвост-лезвие лежал рядом, а вертикальные зрачки делали его похожим на хищника, который случайно забрёл в музей.
— Ты узнал имя, — произнёс он.
— Виктор Орланов, — перечислил я. — Брат княгини. Отец Натальи. Краб.
— Много имён для одного человека.
— У него много тел, — усмехнулся я. — Видимо, одного имени оказалось мало.
Мангуст наклонил голову.
— Ты собираешься идти к нему.
— Да.
— Ты понимаешь, что Виктор давно перестал быть обычным человеком?
— Понимаю, — кивнул я. — Он стал человеком с очень плохим отношением к чужой свободе.
— Он стал сгустком воли, натянутым на пустые тела. Обычная смерть для него ничего не значит. Убьёшь одну оболочку — найдётся другая.
— Значит, придётся убить не оболочку.
— А что?
— Причину, по которой он продолжает возвращаться.
Мангуст молчал. В сером ничто вокруг него медленно плавали тусклые искры. Я уже знал: если бог молчит дольше обычного, он либо готовит важную мысль, либо просто наслаждается тем, что заставил меня ждать.
— Правда, — произнёс он наконец.
— Правда?
— Виктор строил себя на лжи, — Мангуст поднялся на лапы. — Он говорил, что свободен от богов, но всю жизнь зависел от страха перед смертью. Говорил, что душа — память, но создавал копии, потому что не мог принять собственную конечность. Утверждал, что освобождает людей, но заставлял их исполнять приказы.
— Тогда нужно показать ему противоречие.
— Не просто показать. Заставить увидеть.
— Как?
— Правдой, — произнёс бог. — Только правда способна пройти через копию и добраться до настоящего страха.
— Очень удобно, — хмыкнул я. — Ты говоришь «правда», будто это универсальный инструмент. Вставил в замок — и дверь открылась.
— Правда не ключ. Она зеркало.
Я вспомнил слова Графа. Кажется, кот уже говорил почти то же самое, только с меньшим количеством пафоса и большим количеством требований к миске.
— Граф тоже любит это сравнение.
— Граф слишком много понимает о Системе и слишком мало — о богах.
— Он говорит, что богам недоступно всё, что связано с Системой.
— В этом он прав.
— А Виктор связан с Системой?
Мангуст посмотрел на меня.
— Пока нет, — ответил он после паузы. — Но он смотрит в ту же сторону. Он хочет превратить личность в переносимую вещь. Система делает нечто подобное с мирами.
— Отлично. Ещё одна причина не давать ему добраться до Дмитрия.
— Ты не должен идти один.
— Не собирался, — покачал я головой. — Со мной будут Ксения, Наталья, Лидия, Сергеевич, Надежда и, вероятно, человек, который носит документы тяжелее собственного тела.
— Он может оказаться самым важным.
— Архивариус?
— Свидетель. Виктор всю жизнь переписывал собственную историю.
— Ты поможешь?
— Я не могу войти в его панцирь вместо тебя.
— Я не просил входить.
— Я могу дать тебе понимание.
— Это обычно ещё дороже.