Шрифт:
Аманда аккуратно поставила чашку.
— Они называют это школой, потому что слово «тюрьма» плохо выглядит в отчётности, — произнесла она. — А приютом называют место, где детей укрывают от свободы.
Внизу была короткая пометка: «Обучать распознаванию приказа. Не допускать привязанности. При необходимости заменить имя». За несколькими словами стояли годы жизни мальчика, который мог уже не помнить мать.
— Мы едем туда, — сказал я.
— «Колыбель» важнее, — напомнил Сергеевич.
— Для расследования — да. Для ребёнка — нет.
— Я подготовлю людей.
— Небольшую группу, — уточнил я. — Ксению, Наталью, Надежду и Аманду.
— Я поеду, — возразила Аманда, поднимаясь. — У тебя слишком много силы и слишком мало терпения, чтобы штурмовать приют без бабушкиного контроля.
— Хорошо. Но без самостоятельных ритуалов и фразы «я только посмотрю, что будет».
— Ты разговариваешь со мной как с Нинг.
— Нинг хотя бы предупреждает перед тем, как полыхнуть.
Аманда довольно кивнула.
Львович приехал через час и сразу взялся за организацию прикрытия.
— Официально это проверка сиротского дома, — произнёс он, приглаживая волосы. — Мои люди будут в двух кварталах. Если увидят сигнал, войдут с документами. Но сначала действуешь ты, иначе охрана успеет спрятать детей или активировать метки.
— Сколько внутри?
— Двадцать детей и четверо взрослых, — ответил я. — Возможно, архив устарел.
— Краб может использовать детей против вас.
— Понимаю, — вздохнул я. — Там мой будущий налогоплательщик.
— Очень плохая шутка.
— Я нервничаю.
Львович кивнул и у двери добавил:
— Если найдёшь документы на других детей, не ограничивайся этим мальчиком.
— Не собирался.
Он ушёл, а я посмотрел на фотографию ребёнка. Под чужим именем и отметкой о возможной смене личности пряталась целая жизнь.
— Вот же мерзость, — сказал я вслух.
— Ты снова разговариваешь с бумагами? — спросила Либи у меня в голове.
— Бумаги хотя бы не перебивают.
— Я перебиваю только полезные мысли.
— Тогда сегодня постарайся молчать.
— Не могу, — Либи помолчала. — Я уже нашла объект.
— Что именно?
— Стена с защитой. Настройка направлена наружу.
— В смысле?
— Изнутри нельзя выйти. Снаружи можно войти.
У меня сжались зубы.
— Они заперли детей.
— Именно.
Надежда, стоявшая у двери, всё услышала по моему выражению лица.
— Либи что-то нашла?
— Приют защищён от побега. Не от проникновения.
Надежда опустила глаза.
— Значит, дети уже пытались уйти.
— Или Краб предусмотрел, что однажды кто-то из них захочет.
— Это почти одно и то же.
Я посмотрел на Наталью. Она держала в руках копию досье и перечитывала одну страницу. Её лицо было спокойным, но вокруг неё шевелились тёмно-синие нити. Слова о ребёнке, которого превратили в будущую бомбу, задевали её сильнее, чем она показывала.
— Ты думаешь о Марфе? — спросил я.
Наталья кивнула.
— Она выполняла приказ, потому что у неё забрали сына, — сказала она тихо. — Я раньше злилась на неё. Думала, что она пыталась нас убить.
— Теперь знаешь, что она пыталась спасти ребёнка.
— Она всё равно подсыпала яд.
— Да, — согласился я. — Правда не делает поступок безопасным. Но объясняет, почему человек на него пошёл.
Наталья провела пальцем по краю листа.
— Если он жив, она должна его увидеть.
— Увидит.
— Если он помнит её.
— Если не помнит, она познакомится с ним заново.
Надежда мягко коснулась её плеча.
— Дети помнят не только имена, — сказала она. — Иногда они помнят песню, запах, руки. Этого бывает достаточно, чтобы узнать человека.
— А если и этого нет? — спросила Наталья.
— Тогда память можно построить заново, — Надежда улыбнулась. — Она не обязана быть прежней, чтобы стать настоящей.
Я посмотрел на Надю. Она сказала это так уверенно, что на несколько секунд даже я поверил: любые повреждения можно исправить, если найти правильную точку приложения силы. Потом вспомнил, сколько раз в нашей жизни правильной точки не существовало.