Иван Дмитриевич молился не только за наших и за союзников, но и за янки. Он просил Бога даровать победу и одновременно спасти жизни людей, всех, кому не повезло смотреть на ближнего своего через прицел.

В расположении штаба батальона уже все всё знали. Пришло оповещение из 12-й мехбригады. Ничего серьезного, гарнизон сражение не затронет, но надо быть наготове. Никто не знает к чему, но начальство так любит. Дескать, все под контролем, но лучше не спать.

Комбат нехорошо обрадовался возвращению помощника.

— Иван Дмитриевич, видите, что творится?

— Вижу, но не понимаю, — последовал короткий ответ.

— Я тоже. Иван Дмитриевич, помню, у вас по интендантству были очень хорошие друзья, — когда надо полковник Чистяков помнил все. — Может придумать вам повод в Пуэнт-а-Питр скататься? Встретитесь, попутно выясните, что там золотые погоны нам готовят?

— Я и без повода могу скататься, если коньяк из личных запасов выделите, — не остался в долгу капитан Никифоров. — Только смысла нет. Мой хороший старый знакомый сейчас на Тринидаде наши тылы на плаву поддерживает, а то и в Гвиане или Бразилии снабжение обеспечивает.

— Жаль. Значит, мне придется к Манштейну напрашиваться, — Чистяков говорил о командире 12-й механизированной.

— А может вместе к Петру Александровичу нагрянем? Он ведь с нами до сих пор за «превосходно» на последних учениях не рассчитался?

Все же предчувствие есть штука хоть и эфирная, но очень даже реальная. Стоило отцам командирам Отдельного Кексгольмского саперного батальона упомянуть свое прямое начальство, как из окна штаба выглянул дежурный подпоручик и показал жестами, что сверху звонят и требуют.

Да, звонил сам генерал-майор Манштейн Петр Александрович. Судя по голосу и интонациям, у него было что сказать при личной встрече, потому и вызывал в штаб командиров приданной саперной части.

Воздушное сражение к западу от островов растянулось на сотни миль. Небо гневалось и швыряло в море горящие машины. Десятки и сотни, сцепившихся в яростных схватках самолетов, пополнили списки «выбыл».

Кто-то еще держался, тянул до последнего к земле на горящих, избитых машинах, старался не смотреть на стрелки датчиков в красных секторах. Другие ушли на дно в дюралевых гробах. Третьи цеплялись за плотики, отойдя от горячки они не сразу, но понимали, ничего еще не закончилось, самое страшное впереди. Над головой так и тянутся колонны тяжелых бомбардировщиков, на них наскакивают перехватчики, рвут шкуру клыками пушек, сами сгорают, напоровшись на очереди «Браунингов».

В небе страшно, но там жизнь, там нет времени думать о смерти, там убиваешь, чтоб тебя не убили. На плотике посреди моря человека охватывает жуть тщетности и безнадеги. До суши сотни километров. Грести бесполезно. Куда плыть непонятно. Кто знает насколько хватит воды в аварийном запасе? Солнце то палит. Кругом одна вода от края и до края, но пить ее нельзя.

Спасательные гидропланы вылетели. Ближайшие к району сражения корабли изменили курс, хотя на мостиках понимали, мгновенно перемещаться на десятки миль не в человеческих силах, а с каждым лишним часом падают шансы хоть кого-то спасти.

Не надо думать, что командование бросало людей на убой, без шансов. На войне вообще другая логика. Жизнь десятка летчиков стоит меньше чем возможный ущерб от налета. Размен истребителя на бомбардировщик выгоден. Но и для спасения одного летчика, тем более офицера с сотнями часов налета бросают пехотный взвод, а то и роту. Тот случай, когда один стоит сотни. А уж чтоб вытащить из воды пилота, не жалко разбить самолет. Опять человек дороже железа.

Конечно, людей пытались найти и вытащить. Даже не потому что летчики стоят очень дорого, а из принципа. Природный инстинкт здоровых наций — своих спасать всегда, чужих при случае. Командование воздушной армии немедля связалось с моряками и передало координаты. Тоже самое сделали союзники. С баз подняли все свободные гидропланы.

На Доминике на одном секретном номерном аэродроме техники стягивали брезент с неказистых, похожих на смесь этажерки с автожиром машин. Авиаотряд секретный, во всех документах он проходил как «испытательная станция», аэродром и техника под плотной даже для Карибов охраной. Постоянный неусыпный надзор контрразведки и жандармов. Но сейчас вся секретность летела к черту. Металлические стрекозы раскручивали винты и уходили в свободный поиск.

Потрепанные волны бомбардировщиков с белыми звездами ушли на юг. С ними поредевшие эскадрильи истребителей сопровождения. Кто-то сбросил груз в море и возвращался на север на трех моторах. Конечно, подранков добивали, спокойно, хладнокровно, без злости, а чисто чтоб не дать вернуться, но по крайней мере у них был какой-то шанс.

На весну 1944-го старые манеры ведения войны как-то незаметно ушли в небытие. Рыцарское отношение к противнику стало вдруг не-комильфо. Наоборот, не редки случаи, когда спасавшихся добивали из пулеметов, корабль шел прямо по головам несчастных, перемалывая их в фарш винтами, бывало сбрасывали обратно за борт случайно выловленного из пучины врага. К смерти нельзя привыкнуть, но легко можно научиться четко делить мир на чужих и своих. Причем, чужие уже не совсем то и люди.

Мировая бойня затянулась, на первое место постепенно выдвигались вполне себе практичные подходы. Ведь если добить врага, он точно не будет в тебя стрелять. Ничего личного, чисто вопрос выживания для себя и ближних. Дело такое, домой всем хочется.