Потому что он это заслужил, черт возьми!

Никто не имеет право брать и лепить из другого человека свою послушную игрушку только потому, что он сильнее, могущественнее и богаче. Никто! Нельзя залезть к невинной девушке в душ, вытоптать ее своими грязными ботинками, а потом сказать: «ну чего ты в самом деле, не плачь, подумаешь, потрахались, с кем не бывает…».

И я отказывалась верить в то, что этот мир настолько прогнил до самого своего основания, что жажда секса беспощадных миллиардеров теперь ценилась выше, чем воля и половая неприкосновенность обычной девочки с улицы. И всем было насрать, что после надругательства у меня внутри зияла огромная черная дыра, от которой веяло лишь липкой пустотой и кладбищенским холодом.

И эта кожа, которой касались ненавистные руки, теперь была словно бы не моя. Она превратилась в куртку, которая явно была мне не по размеру, да еще и с чужого плеча. Грязная. Вонючая. Мерзкая.

Во рту разлился металлический привкус страха. На зубах скрипел пепел разочарования, замешанный на ужасающем понимании — это все действительно случилось. И ни с кем-то там по телевизору. А со мной.

Я хотела испариться из собственного тела. Обратиться в воздух, чтобы никогда более не ощущать это гадкое зубодробительное чувство использованности.

Но никому не было дела до моих печалей, неудобств и бесконечной жизненной трагедии. Богатый дядя пожелал и дальше меня иметь, а значит, вынь да положь.

Закрой рот, Настя.

Терпи.

Возьми с полки пирожок.

— Позвольте задать вам несколько уточняющих вопросов. Не подумайте ничего такого. Это нужно лишь для привлечения преступника к ответственности по всей строгости закона и, конечно же, для обеспечения вашей безопасности, — вырвал меня из прогорклой мутной жижи тягостных мыслей голос следователя, и я кивнула.

— Конечно...

— Как вы думаете, чем вы сможете доказать свои слова о том, что находились в доме Панарина Сергея Александровича в ночь с субботы на воскресенье?

— Моя одежда осталась там. Он не позволил надеть те вещи, в которых я приехала, и выдал мне новые.

— Еще что-то?

— Так. Ну, камеры видеонаблюдения, быть может? Блин, — закусила я губу. — А сигнал сотовой связи глушили сразу же, как я села в машину, на которой меня увезли к нему в дом. Ну, вообще, я могу в точности описать несколько комнат, где мне довелось быть. В мельчайших подробностях.

— Ладно...

И понеслось. Еще у меня уточнили, угрожал ли мне Панарин оружием, пыталась ли я оказать ему сопротивление: кричала ли, звала на помощь, остались ли на моем теле следы насилия? Могу ли я описать какие-то особые приметы мужчины? Находилась ли я в состоянии алкогольного или любого другого вида опьянения?

Спустя время заявление было составлено с моих слов и собственноручно мной подписано. А затем Быков поднял на меня свои стальные глаза и кивнул, протягивая мне небольшой лист бумаги:

— Это талон-уведомление, Настя. О том, что именно я принял у вас сегодня заявление под номером семь-три-шесть.

— Ясно...

— А теперь главный вопрос: готовы ли вы отправиться на судебно-медицинскую экспертизу для установления факта полового сношения, а также выявления следов физического насилия и степени их тяжести?

— Готова, — прохрипела я.

— Тогда поехали, Настя, попрошу парней, они докинут вас до бюро.

— Прямо сейчас?

— Именно.

Боже, да!

Настя

Я встала с жесткого стула и последовала за Быковым, который уверенно вышагивал по коридорам отдела полиции. Они пахли кофе и потом — обычный день для них, ад для меня.

Остановилась, когда вышли на задний двор, где курили совсем еще молодые парни, старше меня лет на пять или семь, не более.

Именно с ними следователь перекинулся парой слов, кивая на меня и вручая папку с распечатками, очевидно, по моему делу. А затем снова вернулся ко мне:

— Я с вами не поеду, Настя, так как на процедуру меня все равно не допустят, но девонок на месте я сейчас вызову и их предупрежу, чтобы оперативно вас приняли. И да, постановление о производстве освидетельствования я нашим парням передал.

— Спасибо вам, Роман Андреевич, — выдавила я, сглатывая горечь.

— Да пока не за что, — развел он руками и скрылся в здании.

А мне уже указали на брендированный и с мигалками «Москвич», в который я тут же уселась, сложив руки на коленях и уставившись в пол. И старалась не поднимать глаз на мужчин, один из которых сел за руль, цепко сканируя меня внимательным взглядом через зеркало заднего вида и зачем-то переспрашивая:

— В бюро, значит?

Мне было в высшей степени стыдно и неуютно находиться в такой компании, понимая, что они в курсе, по какой именно причине я здесь. И еду на освидетельствование.