— Ты же знаешь мое отношение к религии, — зло проговорил Андреа Давила, — гражданский развод меня вполне устроит.

Чинция сидела во время разговора рядом с Эдерой и держала ее за руку.

— Что он говорит? — шепотом поинтересовалась Чинция.

И Эдера, прикрыв рукой трубку, сказала:

— Развод.

— Соглашайся ,— кивнула Чинция, — тебе ничего другого не остается.

— Да, я согласна, — абсолютно бесцветным голосом произнесла в трубку Эдера.

— Я пришлю своего адвоката, — пообещал Андреа, — надеюсь, эта малоприятная процедура много времени у нас с тобой не займет.

— Ну вот и все, — вздохнула Эдера, вешая трубку. — У меня есть деньги, но нет мужа, нет сына, нет счастья.

— Нельзя останавливаться на чем-то одном, — посоветовала ей подруга, — раньше ты свою жизнь строила на семейном счастье, а теперь попробуй реализоваться сама. Найди в себе талант и, возможно, потом ты скажешь, что вся твоя предыдущая жизнь прожита зря.

— Тебе легко говорить, — вздохнула Эдера, — ты никогда не пробовала найти в себе вечное счастье — такое, какое всегда будет рядом с тобой.

— Я знаю, — улыбнулась Чинция, — что вечного счастья не бывает и поэтому каждый день с самого утра сама создаю его.

— Как это? — удивилась Эдера.

— А, это очень просто сделать. Утром, подходя к зеркалу, ты улыбнись себе и скажи несколько раз: я счастлива, я счастлива.

— От слов ничего не меняется...

— Нет, ты не права. Улыбка уже тронула твои губы, а сознание счастья разлилось в крови, вошло в твое естество.

— Это только игра, — засомневалась Эдера.

— Вся жизнь — игра, — рассмеялась Чинция, — и в ней нет ничего, за что бы стоило цепляться.

— Но сын... Как я могу бросить сына?

— Никто и не говорит, тебе, что ты должна его бросать. Но если уже так случилось, то прими это как должное. Ведь ты никак не можешь повлиять на решение Андреа?

— Никак, — призналась Эдера.

— Значит, сделай вид, что тебе этого и хотелось. И тогда будешь счастлива.

— Ты говоришь какие-то неправильные вещи.

— Я, конечно, не очень много знаю, — произнесла Чинция, — но, судя по твоему взгляду, ты стала совсем другой женщиной, хотя еще и не осознаешь этого.

— Это произошло куда раньше, — на глазах Эдеры блеснули слезы. — Раньше я думала, моя душа властвует над плотью, а теперь понимаю — все совсем наоборот.

— Это не так уж и плохо, — Чинция обняла Эдеру и напомнила о своем давнем предложении. — Попробуй начать новую жизнь и всего в ней добиться сама. А для начала я могу предложить тебе место в своем театре мод. Обещаю, что ни к одной из своих манекенщиц я не буду относиться лучше, чем к тебе.

— Спасибо, — сказала Эдера.

— Нет, конечно, я понимаю... — Чинция улыбнулась, — что ты достаточно богата, чтобы заниматься обустройством своей жизни сама...

— Это не те деньги, к которым я смогу прикоснуться.

— Ты столько потеряла и ничего не хочешь получить взамен? — изумилась Чинция, такое поведение для нее было просто необъснимо.

— Да, — сокрушенно кивнула Эдера, — единственным оправданием мне может стать собственное возвышение без этих денег. Я не прикоснусь к ним ни при каких обстоятельствах.

— И что же с ними будет?

— Пусть себе лежат в банке, на них идут проценты. Возможно, я когда-нибудь дойду до той черты, когда они мне понадобятся, но только не сейчас. Я еще не так низко пала.

— Ты говоришь так, Эдера, словно работа в моем театре — это падение для тебя. Многие думали бы иначе.

— Ты, Чинция, делаешь это предложение не из жалости?

— Нет, я слишком рационалистична для этого.

— Тогда я согласна, — воскликнула Эдера.

И Чинция тут же, не удержавшись, поцеловала ее в щеку.

— Вот видишь, как все хорошо устроилось!

— Что же здесь хорошего? — невесело улыбнулась Эдера.

— Ты сама еще не знаешь, как тебе повезло.

— Я бы не назвала это везением.

— Самой увидеть тяжело, — говорила Чинция, — а со стороны виднее. Пройдет немного времени и ты увидишь, что значит быть свободной, ни от кого не зависеть.

Прошло еще совсем немного времени, и женщины договорились о том, когда и на каких условиях они начнут сотрудничать.

Появление Эдеры в театре мод Чинции произвело фурор. Эдера была неподражаема. В ее поведении на подиуме не было ни единого штампа. Она держалась естественно, чем сразу же подкупала зрителей. Каждый видел в ней не искусную модель, а живого человека, такого же, как и он сам.