Шрифт:
— Выход! — крикнул он.
— Через фабрику! — отозвалась Госпожа.
— Там обрушение.
— Под полом есть старый ход.
— Ты могла сказать раньше, — прорычал Бродислав.
— Ты мог спросить.
Я нашёл глазами чёрную линию на полу. Под ней лежал слабый золотой контур, уходивший к западной стене. Ввёл коготь, разрезал каменную плиту и отшвырнул куски в сторону.
Под полом оказался узкий тоннель. Из него тянуло холодной водой и плесенью.
— Все туда, — бросил я.
Госпожа шагнула первой. Бродислав оттолкнул балку и пошёл следом. Я задержался на миг.
В разрушенном зале лежал металлический лист с моей записью. На нём всё ещё горела последняя строка: «Восстановление отложено».
Я ударил по листу когтем.
Он рассыпался серой пылью.
Тоннель начал сжиматься. Я нырнул внутрь и закрыл проход последним движением руки.
Мы вывалились в подвал фабрики через три минуты. Кирпичная стена за спиной осела, выбив облако пыли. Олег и Лиля уже выводили рабочих наружу. Арина стояла у лестницы с окровавленной повязкой на руке, а Алиска сидела у неё на плече и рычала в сторону пола.
— Пап, — выдохнула она. — Там осталось много нитей.
— Потом.
— Они идут к людям.
— Я сказал, потом.
Госпожа вышла из пролома. Её левая рука висела плетью, обруч на шее почернел, а багровые нити почти исчезли с лица.
— Ты перерезал мою связь с первым слоем, — произнесла она.
— Ты разрешила.
— Теперь я не знаю, сколько людей ещё держится на моём источнике.
— Значит, будем выяснять.
— Не успеем.
— Почему?
Она подняла взгляд к потолку.
Над фабрикой, сквозь камень, проявился серебряный круг. Он занимал всё небо. Внутри круга двигались двенадцать тёмных силуэтов.
Росс попытался заговорить через связь. В моей голове прозвучал только хрип.
— Андрей, пантеон объявил суд.
— Когда?
— Через три дня.
— Кто судья?
— Все.
— А если мы не явимся?
— Они придут сами.
Я посмотрел на рабочих, на раненых, на Алису, Лилю и Бродислава. Три дня были слишком коротким сроком для войны, но достаточно долгим, чтобы подготовить людей к первой атаке.
— Тогда у нас три дня, — произнёс я. — Начинаем.
Следующие часы прошли без сна. Мы укрепляли стены, вытаскивали из подвала всё, что могло стать якорем, и проверяли каждого человека, кто находился рядом с фабрикой. Семён, освобождённый Госпожой, помогал переносить раненых. Он не просил разрешения остаться. Просто взял носилки и начал работать.
Госпожу заперли не в камере, а в отдельной комнате под охраной Бродислава. Женщина не возражала. Она сидела на табурете, пока Лиля промывала ей ладони, и смотрела, как под кожей медленно восстанавливаются багровые нити.
— Ты лечишь её? — спросил я у Лили.
— Она теряет кровь, — отозвалась девушка, затягивая повязку. — Если умрёт, часть связей может сорваться на людей.
— Я не собираюсь умирать, — процедила Госпожа.
— Тогда не дёргай рукой, — бросила Лиля. — И не называй меня девочкой.
Госпожа впервые посмотрела на неё внимательно.
— Ты сама сняла огненный контракт?
— Нет. Андрей помог.
— Значит, пока ты носишь чужой дар.
Лиля сжала бинт сильнее.
— Я ношу свой выбор. Дар был в огне, а не в приказе.
Госпожа ничего не ответила.
На следующий день прибыл императорский курьер. Он привёз печать, три защищённых свитка и распоряжение о передаче Андрею военного резерва. Вместе с ним пришли сорок магов, две сотни солдат и группа инженеров. Сам император прибыл следом, в бронированном автомобиле на макрах, и остановился в форте, ожидая удобного момента, чтобы объявить о разрыве с Кречетом.
— Государь не просит вас явиться в столицу, — произнёс курьер, стоя на дворе под дождём. — Он присылает поддержку сюда.
— Почему? — уточнил я.
— Потому что требование пантеона выдать подданного не является законом империи.
— А если это решение приведёт к войне?
Курьер расправил мокрый воротник.
— Государь считает, что война уже началась. Разница только в том, кто первым признает это вслух.
Я поставил печать на свитке. Золотой герб попытался впиться в кожу, но адамантий оттолкнул его. На поверхности осталась чистая линия без следа подчинения.
— Передайте императору, что я принимаю союз, но не вассальную защиту.